Э. Гофман. Каменное сердце

(Первая публикация 1817 г.)

Перевод сделан по тексту проекта «Гутенберг» и посвящается невротикам.

Каждому путешественнику, какой в подходящее время суток приблизится с юга к городку Г. на расстояние получаса пути, бросится в глаза, справа от шоссе, солидная усадьба, выглядывающая поверх тёмных зарослей своими занятными разноцветными башенками. Эти заросли окаймляют обширный сад, длинной полосой спускающийся вниз по долине. Если однажды ты, возлюбленный читатель! попадёшь в эти места, не пожалей ни краткой задержки на твоём пути, ни мелочи, которую, может быть, придётся дать садовнику на чай, а спокойно выйди из экипажа и вели отворить для тебя дом и сад, под тем предлогом, что ты очень хорошо знал покойного владельца прелестного поместья, надворного советника Ройтлингера из Г. В сущности, ты мог бы утверждать это с полным правом, если бы соблаговолил до конца прочесть всё, что я как раз собираюсь тебе рассказать; потому что, надеюсь, в этом случае надворный советник Ройтлингер со всем его удивительным образом жизни так ясно предстанет твоему взору, как если бы ты действительно был с ним лично знаком. Ещё стоя снаружи, ты замечаешь, что усадьба на старинный причудливый манер покрыта пёстрыми картинами, ты справедливо жалуешься на безвкусность этих местами нелепых стенных росписей, но при ближайшем рассмотрении от раскрашенных камней на тебя веет особым, удивительным духом, и с тихим трепетом вступаешь ты в широкий вестибюль. На стенах, разбитых на ячейки и облицованных белым гипсом под мрамор, ты видишь написанные яркими красками арабески, представляющие самым причудливым образом переплетённые фигуры людей и животных, цветы, плоды, минералы, значение которых ты вроде угадываешь без специальных пояснений. В зале, занимающем нижний этаж во всю ширину, с потолком выше второго этажа, кажется, в позолоченных украшениях пластически осуществилось всё, что сперва было намечено росписью. В первое мгновение ты заговоришь об испорченном вкусе эпохи Людовика Четырнадцатого, ты от души побранишь всё барочное, вычурное, крикливое, безвкусное, что есть в этом стиле, но если ты хоть отчасти разделяешь мои понятия, если у тебя нет недостатка в живой фантазии, что я во всяком случае предполагаю в тебе, мой благосклонный читатель!, то ты скоро забудешь все действительно обоснованные упрёки. У тебя возникнет ощущение, что весь этот беспорядочный произвол — только удалая игра мастера с формами, которые он сумел полностью подчинить себе, а затем, что всё вместе выстраивается в горчайшую насмешку над земной суетой, свойственную лишь глубокому, но страдающему от смертельной раны духу. Советую тебе, любезный читатель! пройтись по комнаткам второго этажа, окружающим зал подобием галереи, так что он виден внизу через их окна. Здесь украшения очень просты, но ты то и дело наталкиваешься на немецкие, арабские и турецкие надписи довольно своеобразного вида. Теперь ты спешишь в сад, он разбит на старинный французский манер, с длинными, широкими аллеями в окружении высоких тисовых бордюров, с обширными боскетами, и украшен статуями, фонтанами. Не знаю, ощутишь ли ты, любезный читатель, вместе со мной серьёзность и торжественность, внушаемые подобным старинным французским парком, предпочитаешь ли ты подобное произведение ландшафтного искусства нелепой мелочной возне с мостиками и речушками, храмиками и гротиками в наших так называемых английских садах. В конце сада ты вступаешь в сумрачную рощу из плакучих ив, повислых берёз и веймутовых сосен. Садовник говорит тебе, что этот лесок, как то можно отчётливо видеть с высоты дома, имеет форму сердца. Посередине в нём возведён павильон из тёмного силезского мрамора, в форме сердца. Ты вступаешь туда, пол выложен белыми мраморными плитами, в центре ты замечаешь сердце обычных размеров. Это тёмно-красный, вставленный в белый мрамор камень. Ты наклоняешься и обнаруживаешь вырезанные в камне слова: «Оно покоится!» В этом павильоне, около этого тёмно-красного каменного сердца, на котором тогда ещё не было этой надписи, стояли в день Рождества Богородицы, т. е. восьмого сентября 180* года, старый господин, высокий и статный, и старая дама, оба очень богато и красиво одетые по моде шестидесятых. «Однако, — проговорила старая дама, — однако, каким же образом вам, дорогой надворный советник, пришла сумасбродная, я бы даже сказала, пугающая идея соорудить в этом павильоне гробницу для вашего сердца, которому предназначено покоиться под этим камнем?» — «Давайте, – возразил старый господин, – давайте, любезная тайная советница, помолчим об этих вещах! – Назовите это болезненной игрой уязвлённого духа, назовите как хотите, но знайте, что, когда среди богатого имения, которое злорадная фортуна бросила мне, словно игрушку наивному ребёнку, чтобы так заставить его забыть о своих смертельных ранах, меня охватывает горчайшая досада, когда все перенесённые страдания снова встают передо мною – что тогда я нахожу здесь, в этих стенах утешение и успокоение. Капли моей крови сделали этот камень таким красным, но он холоден, как лёд, скоро он будет лежать на моём сердце и охладит пагубное пламя, которое там полыхало.» Старая дама бросила на каменное сердце взгляд, полный глубочайшей печали, и, когда она чуть наклонилась к нему, на красный камень упала пара крупных, блестящих, как жемчуг, слёз. Тут старый господин быстрым движением схватил её руку. Его глаза сверкнули молодым огнём; словно далёкая, украшенная пышным цветением деревьев и трав, великолепная страна в сиянии заката, лежало в его горящих взорах давно прошедшее время, полное любви и блаженства. «Юлия! Юлия! И вы тоже оказались способны смертельно ранить это бедное сердце.» — Так воскликнул старый господин голосом, пресекшимся от мучительной печали. «Не меня, — возразила старая дама очень мягко и нежно, — не меня вы должны винить, Максимилиан! — Разве не ваши упорство и непримиримость, не ваша фантастическая вера в предчувствия, в странные, предвещающие беду видения отдалили вас от меня, разве не они в конце концов заставили меня отдать предпочтение более мягкому, гибкому человеку, который посватался ко мне одновременно с вами. Ах! Максимилиан, вы же должны были чувствовать, как искренне вы любимы, но ваше вечное самоистязание, разве оно не измучило меня до смерти?» Старый господин прервал даму, отпустив её руку: «О, вы правы, госпожа тайная советница, я должен оставаться одиноким, ни одно человеческое сердце не должно приникнуть ко мне, всё, на что способна дружба, способна любовь, без отклика отскакивает от этого каменного сердца.» — «Что за ожесточение, — перебила старая дама старого господина, — что за ожесточение, что за несправедливость к себе и другим, Максимилиан! — Кто не знает вас как самого щедрого благодетеля нуждающихся, как самого непреклонного защитника закона, справедливости, но какой злой рок вселил вам в душу это ужасное недоверие, предчувствующее в слове, взгляде, даже в каком-нибудь не зависящем от чьего-то намерения событии беду и погибель?» — «Разве я, — сказал старый господин смягчившимся голосом, со слезами на глазах, — разве я не лелею всё, что приближается ко мне, с самой настоящей любовью? Но эта любовь разрывает мне сердце вместо того, чтобы питать его. — Ха! — продолжал он, возвысив голос, — неисповедимый дух мироздания пожелал наделить меня даром, который, вырвав меня у смерти, сам стократно убивает меня! — Подобно Вечному Жиду, я вижу незримую каинову печать на лбу лицемерного бунтаря! — Я распознаю тайные предостережения, которые подбрасывает нам на дорогу загадочный князь мира, именуемый случаем. Прелестная дева смотрит светлыми, ясными очами Изиды, но того, кто не разгадает её загадки, она хватает мощными львиными лапами и швыряет в пропасть.» — «До сих пор, — проговорила старая дама, — до сих пор всё те же губительные мечты. А куда подевался красивый, учтивый мальчик, сын вашего младшего брата, которого вы несколько лет назад взяли к себе с такой добротой, казалось, обещавший вам столько любви и утешения?» — «Этого, — отвечал старый господин жёстким тоном, — я выгнал, он был негодяй, змея, которую я согрел на груди себе на погибель.» — «Негодяй! — шестилетний мальчик?» — переспросила дама в полной растерянности. «Вы знаете, — продолжал старый господин, — историю моего младшего брата; вы знаете, что я много раз был им подло обманут, что каждое моё благодеяние, убивая в его душе все братские чувства, служило ему оружием против меня. Не его заслуга, если вопреки его неустанным стараниям не погибли моя честь, моё положение в обществе. Вам известно, как он много лет назад, впав в крайнюю нужду, пришёл ко мне, как он притворялся, будто изменил свой беспорядочный образ жизни, изображал воскресшую любовь, как я лелеял его и заботился о нём, как он потом воспользовался пребыванием в моём доме, чтобы кое-какие документы — но довольно об этом. Его сын мне понравился, и я оставил его себе, когда этот мерзавец вынужден был бежать, потому что вскрылись происки, которыми он собирался впутать меня в уголовный процесс, убийственный для моей чести. Предостерегающий знак судьбы освободил меня от этого негодяя.» — «И этот знак судьбы, разумеется, был вашей очередной страшной фантазией.» Так сказала старая дама, но старый господин продолжал: «Выслушайте и судите сами, Юлия! — Вам известно, что негодяйство моего брата нанесло мне самый тяжкий из перенесённых мною ударов — не считая — но оставим это. Пусть идею соорудить в этом леске гробницу для моего сердца следует приписать одолевшей меня душевной болезни. Так или иначе, я осуществил её! — Насадили лесок в форме сердца, построили павильон, рабочие занимались мраморной отделкой пола. Я приближаюсь к ним, чтобы проверить работу. Тут я замечаю, что на некотором отдалении мальчик, которого, как меня, зовут Максом, катает что-то туда-сюда, по-козлиному подпрыгивая и громко смеясь. Мрачное предчувствие наполняет мне душу! — Я спешу к мальчику и застываю, увидев, что это красный, обработанный в форме сердца камень, приготовленный для укладки в павильоне: он с трудом выкатил его оттуда и теперь играет с ним! „Мальчишка! Ты играешь моим сердцем, как твой отец!“ — С этими словами я в отвращении оттолкнул его, когда он, плача, ко мне приблизился. — Мой управляющий, получив необходимые указания, спровадил его, и я более не видал мальчика!» — «Ужасный человек!» — воскликнула старая дама, но старый господин с вежливым поклоном и словами: «Размашистые штрихи судьбы не даются дамам с их бисерным почерком,» — подхватил её под руку и вывел из павильона через лесок в сад. — Старый господин был надворный советник Ройтлингер, а старая дама — тайная советница Фёрд. — Сад представлял собой самый удивительный театр, какой только можно увидеть. Собралась большая компания пожилых господ из соседних городков — тайных советников, надворных советников и т. п. с семьями. Все, даже молодые люди и девушки, были одеты строго по моде 1760 года: в больших париках, накрахмаленных платьях, с высокими причёсками, кринолинами и т. д., что производило тем более забавное впечатление, что стиль парка совершенно подходил к этим костюмам. Каждому казалось, что он по мановению волшебной палочки перенёсся назад, в давно ушедшие времена. Маскарад был следствием диковинной идеи Ройтлингера. Он завёл обыкновение каждые три года в день Рождества Богородицы отмечать в своём загородном доме Праздник старого времени, на который приглашал из городка всех, кто только соглашался прийти, однако непременным условием было, чтобы каждый гость надел костюм 1760 года. Молодым людям, которым было бы затруднительно раздобыть подобную одежду, надворный советник позволял пользоваться своим богатым гардеробом. — Надворному советнику явно хотелось за это время (праздник продолжался два-три дня) по-настоящему насладиться воспоминаниями времён своей молодости.

В одной из боковых аллей встретились Эрнст и Виллибальд. Некоторое время они молча рассматривали друг друга, а потом разразились громким смехом. «Ты мне напоминаешь, — воскликнул Виллибальд, — кавалера, блуждающего в лабиринте любви.» — «А мне кажется, — возразил Эрнст, — что я уже встречал тебя в „Азиатской Банизе“.» — «А ведь правда, — продолжал Виллибальд, — идея старого надворного советника не так плоха. Ему захотелось мистифицировать самого себя, захотелось воскресить время, когда он по-настоящему жил, хотя он и сейчас ещё бодрый, крепкий старик с неиссякаемой жизненной силой и отменной свежестью духа, такой заводной и изобретательный, что даст фору многим юношам, безвременно впавшим в апатию. Ему не надо заботиться, как бы кто-нибудь словом или жестом не выпал из общей картины: для того все как раз и обряжены в платье, которое это полностью исключает. Посмотри только, какими кисейными барышнями семенят наши молодые дамы в своих кринолинах, как ловко обращаются с веером. — Честное слово, под париком, который я натянул на свою стрижку а-ля Титус, мной овладевает совсем особый дух старинной куртуазности, потому что я как раз заметил прелестное дитя, младшую дочку тайного советника Фёрда, милую Юлию, и не знаю, что мешает мне приблизиться к ней со смиренным видом и таким образом изъясниться и объясниться: „Прекраснейшая Юлия! Когда же твоя ответная любовь дарует мне долгожданный покой! Ведь невозможно, чтобы в святилище этой красы обитал каменный идол. Мрамор одолевается дождём, и алмаз умягчается заурядной кровью; но твоё сердце хочет уподобиться наковальне, лишь ужесточающейся от ударов; чем сильней стучит моё сердце, тем ты бесчувственнее. О, позволь же мне стать целью твоих взоров, воззри же, как бурлит кровь в моём сердце, как изнывает моя душа от жажды, которую утолит лишь твоя прелесть. Ах! — ты хочешь опечалить меня молчанием, бесчувственная душа? Мёртвые скалы отвечают вопрошающему эхом, а ты не желаешь удостоить ответом меня, безутешного? — О прекраснейшая“» — «Прошу тебя, — прервал Эрнст своего друга, который сопровождал всю эту речь самой причудливой мимикой, — прошу тебя, остановись, на тебя снова нашла твоя придурь, и ты не замечаешь, как Юлия, которая поначалу приветливо приближалась к нам, вдруг, сильно оробев, свернула с дорожки. Не понимая тебя, она, разумеется, решила, как любой в таком случае, что ты её беспощадно высмеиваешь, и так ты оправдываешь свою славу иронического дьявола во плоти, и навлекаешь беду на меня, новичка, потому что все уже говорят, двусмысленно отводя глаза и кисло улыбаясь: „Это друг Виллибальда.“» — «Давай не будем, — сказал Виллибальд, — я сам знаю, что многие, особенно юные, подающие надежды девицы шестнадцати-семнадцати лет, тщательно меня избегают, но я знаю цель, куда ведут все дороги, и знаю ещё, что там они, встретив или, скорее, навестив меня там, как хозяина в собственном доме, с неподдельным дружелюбием протянут мне руку.» — «Ты имеешь в виду, — сказал Эрнст, — примирение, как в вечной жизни, когда сброшен гнёт земных страстей.» — «Ой, прошу тебя, — прервал его Виллибальд, — давай вести себя разумно и не заводиться опять, причём в самый неподходящий момент, из-за того, что давно говорено-переговорено. А неподходящим для таких разговоров я называю этот момент потому, что мы не можем сделать ничего лучше, чем поддаться странному внушению всех причуд, какими нас, словно картину рамкой, окружил каприз Ройтлингера. Видишь то дерево, чьи гигантские белые цветы туда-сюда мотает ветер? — Это не может быть Cactus grandiflorus, ведь тот цветёт лишь в полночь, да я и не чую его аромата, который по идее должен доходить до нас. Бог ведает, что за очередное чудо-дерево надворный советник посадил в своём Тускулуме.» — Друзья направились к чудо-дереву и, действительно, немало удивились, обнаружив густой и тёмный бузинный куст, цветами которому служило не что иное, как повешенные на него парики в белой пудре, которые со своими чехлами и косичками раскачивались туда-сюда, как забавная игрушка переменчивого южного ветра. Громкий смех выдавал, что скрывалось за кустами. Целая компания пожилых, добродушных, крепких господ собралась на широком газоне, окружённом пёстрыми кустами. Сняв камзолы, повесив надоевшие парики на бузину, они играли в мяч. Но никто не мог превзойти надворного советника Ройтлингера, умудрявшегося отправлять мяч на невероятную высоту, да так ловко, что тот каждый раз падал в удобном для партнёра месте. В этот миг послышалась неприятная музыка – свист свирелей и глухой барабанный бой. Господа, быстро закончив игру, разобрали свои парики и камзолы. «А это ещё что такое?» — спросил Эрнст. «Спорим, – откликнулся Виллибальд, — это прибывает турецкий посланник.» — «Турецкий посланник?» — переспросил Эрнст с большим удивлением. «Так я называю, — продолжал Виллибальд, — барона фон Экстера, остановившегося в Г., которого ты ещё слишком мало видел, чтобы распознать в нём одного из страннейших оригиналов, какие только существуют. Он был некогда посланником нашего двора в Константинополе и до сих пор нежится в отблесках той своей весенней поры, вероятно, самой приятной в его жизни. Его описание дворца, который он занимал в Пере, напоминает брильянтовые дворцы фей из „Тысячи и одной ночи“, а его образ жизни — мудрого царя Соломона, на которого он желает походить ещё и тем, что на самом деле хвалится господством над непознанными силами природы. В этом бароне Экстере и правда, несмотря на его завиральное хвастовство, его шарлатанство, есть что-то мистическое, что часто вызывает у меня, по крайней мере, по смешному контрасту с его несколько придурошной внешностью, истинно мистическое чувство. В этом, т. е. в подлинно мистическом занятии оккультными науками, заключена и причина его тесной связи с Ройтлингером, который всецело предан этому занятию, телом и душой. — Оба – чудаковатые мечтатели, но каждый на свой лад, и, кстати, убеждённые месмерианцы.» — За этим разговором друзья добрались до больших ажурных ворот сада, через которые только что въехал турецкий посланник — маленький полненький мужчина в красивой турецкой шубе и высоком, сооружённом из разноцветных платков тюрбане. Однако, уступая привычке, он не снял плотно прилегающего парика с косичкой и мелкими локонами, а уступая необходимости — валенок против подагры, что, конечно, сильно нарушало турецкий костюм. Его свита, которая и производила неприятный музыкальный шум и в которой Виллибальд несмотря на переодевание узнал экстеровых повара и прочую прислугу, была с помощью сажи перекрашена в мавров и снабжена остроконечными разрисованными шапками из бумаги, несколько напоминавшими санбенито, что выглядело довольно потешно. Турецкого посланника вёл под руку старый офицер, судя по наряду восставший из мёртвых и явившийся с поля одной из битв Семилетней войны. Это был генерал Риксендорф, комендант Г., который для удовольствия надворного советника вместе со своими офицерами обрядился в старинный костюм. «Салама милек!» — произнёс надворный советник, обнимая барона Экстера, который сразу снял тюрбан и опять водрузил его поверх парика, когда стёр со лба пот восточноиндийским платком. В этот самый миг среди ветвей поздней вишни зашевелилось сияющее золотое пятно, которое Эрнст уже давно рассматривал, не в состоянии угадать, что такое там застряло. Это оказался просто тайный коммерции советник Харшер в парадном мундире из золотой парчи, таких же панталонах и серебряном парчовом жилете, усеянном букетами голубых роз; он как раз выпростался из кроны вишни, достаточно резво для своего возраста спустился по приставной лестнице и поспешил, напевая или, скорей, скрипя тонким, несколько пискливым голоском: »Ah! che vedo — o dio che sento!« [„Ах! что я вижу — Боже, что слышу!“] в объятия турецкого посланника. Коммерции советник провёл молодость в Италии, был великим музыкантом и до сих пор тщился петь при помощи долгими трудами выработанного фальцета, как Фаринелли. «Спорим, — сказал Виллибальд, — что Харшер набил карманы поздней вишней, которой станет угощать дам, сладко ноя какой-нибудь мадригал. Но поскольку он, как Фридрих Великий, насыпает себе испанский табак прямо в карман, без табакерки, его галантность принесёт ему только недовольные отказы и мрачные лица.» — Между тем турецкого посланника и героя Семилетней войны повсюду встречали радостью и ликованием. Последнего Юльхен Фёрд приветствовала с детским почтением; она низко поклонилась старому господину и хотела было поцеловать ему руку, но тут между ними внезапно выскочил турецкий посланник, воскликнул «глупости, чепуха!», порывисто обнял Юльхен, при этом очень сильно наступив на обе ноги коммерции советнику Харшеру, который лишь совсем тихо мяукнул от боли, и умчался прочь под руку с Юлией. — Можно было видеть, как он неистово жестикулирует, срывает и вновь нахлобучивает тюрбан и т. д. «Что старику от неё нужно?» — спросил Эрнст. «И впрямь, — ответил Виллибальд, — видимо, что-то серьёзное, потому что, хотя Экстер её крёстный и души в ней не чает, у него нет привычки сразу убегать с ней, бросив общество.» — В этот миг турецкий посланник остановился, вытянул правую руку далеко вперёд и крикнул мощным голосом, так, что звук прокатился по всему саду: «Апорт!» — Виллибальд разразился громким смехом. «Смотри-ка, – сказал он затем, — Экстер просто в тысячный раз повторяет Юльхен необычайную историю о морской собачке.» Эрнст пожелал непременно узнать эту необычайную историю. «Ну так знай, – сказал Виллибальд, — что дворец Экстера располагался у самого Босфора, так что ступени из лучшего каррарского мрамора спускались прямо к морю. В один прекрасный день Экстер стоит на галерее, погрузившись в глубокомысленное созерцание, из которого его вырывает пронзительный, звенящий крик. Он бросает взгляд вниз, а там, поди ж ты, из моря вынырнула огромная морская собачка и выхватила из рук бедной турчанки, присевшей на мраморных ступеньках, малыша, с которым и уплывает теперь по волнам. Экстер спешит вниз, турчанка, безутешно плача и крича, падает к его ногам. Экстер не долго думает: он становится у самого моря, на нижней ступеньке, вытягивает руку и кричит мощным голосом: «Апорт!» — Морская собачка тут же выныривает из морских глубин, держа малыша в широкой пасти, передаёт его магу аккуратно и ловко, причём целым и невредимым, и тотчас же, избегая благодарности, удаляется и погружается в море.» — «Это круто — это круто», – воскликнул Эрнст. «А видишь, — продолжал Виллибальд, — видишь, как теперь Экстер снимает с пальца колечко и показывает Юлии? Никакая добродетель не остаётся без награды! — Мало того, что Экстер спас малыша турчанки, он ещё и подарил ей, когда узнал, что её муж, бедный грузчик, едва способен заработать на хлеб насущный, парочку драгоценных камней и золотых монет, правда, это был сущий пустяк, он тянул не больше, чем на двадцать-тридцать тысяч талеров; тогда турчанка сняла с пальца кольцо с маленьким сапфиром и заставила Экстера его принять с уверением, что это дорогая, доставшаяся ей по наследству семейная реликвия, которую можно заслужить только поступком, какой совершил Экстер. Он взял кольцо, показавшееся ему малоценным, и немало удивился, когда впоследствии обнаружил на ободке кольца едва заметную арабскую надпись, гласившую, что он носит на пальце печатку великого Али, при помощи которой он теперь иногда приманивает голубей Магомета и с ними беседует.» — «Вот так чудеса, — воскликнул Эрнст смеясь, — но давай посмотрим, что там происходит в замкнутом кружке, посередине которого какой-то малыш порхает вверх-вниз, словно картезианский чёртик, и чирикает.» —

Друзья вышли на круглую лужайку, где по краю сидели старые и молодые господа и дамы, а в середине скакала очень пёстро одетая барышня от силы четырёх футов ростом, с крупноватой головой в форме яблока; она щёлкала пальчиками и пела совсем маленьким, тонким голоском: «Amenez vos troupeaux bergères!» [„Сгоняйте ваши стада, пастухи!“] — «Поверишь ли, — сказал Виллибальд, — что эта разряженная куколка, изображающая столько наивности и очарования — старшая сестра Юлии? Как ты заметил, она, к сожалению, принадлежит к женщинам, которых природа мистифицирует с по-настоящему горькой иронией, приговорив их, вопреки всем стараниям, к вечному детству, так что они из-за своей внешности и всей своей натуры вынуждены даже в зрелом возрасте страшно надоедать себе и другим, кокетничая детской наивностью, причём часто подвергаются нещадным насмешкам.» — От барышни с её французским вздором обоим друзьям стало сильно не по себе, они удалились так же тихо, как пришли, и с бóльшим удовольствием присоединились к турецкому посланнику, который увёл их в зал, где как раз, поскольку солнце уже садилось, шли приготовления к музыкальному вечеру, который сегодня собирались устроить. Открыли рояль фирмы „Эстерлайн“, каждый нотный пульт поставили на своё место. Общество понемногу собиралось, разносили закуски в нарядном старинном фарфоре; тут Ройтлингер взял свою скрипку и сыграл, умело и темпераментно, сонату Корелли, сопровождаемый на рояле генералом Риксендорфом, а затем Харшнер в золотой парче показал своё искусство на теорбе. После него тайная советница Фёрд начала большую итальянскую сцену Анфосси с исключительной выразительностью. Её старый голос дрожал и был неровен, но до сих пор это искупалось мастерством, свойственным певице. В посветлевшем взгляде Ройтлингера сиял восторг давно минувшей молодости. Адажио кончилось, Риксендорф начал аллегро, как вдруг двери в зал распахнулись, влетел молодой, хорошо одетый человек приятной наружности, в диком возбуждении, запыхавшись, и рухнул к ногам Риксендорфа. «О господин генерал! — Вы меня спасли — вы один — всё уладилось, всё уладилось! О Боже, как мне вас благодарить.» Так восклицал, словно вне себя, молодой человек; генерал казался смущённым, он мягко поднял молодого человека и вывел в сад с успокоительными речами. Собравшихся эта сцена поразила, все узнали в юноше писца тайного советника Фёрда и бросали на последнего любопытные взгляды. А тот брал понюшку за понюшкой и беседовал с женой по-французски, пока, наконец, осаждённый турецким посланником, не заявил без обиняков: «Никак не могу, высокочтимые! постичь, что за злой дух принёс сюда моего Макса так внезапно с экзальтированными изъявлениями благодарности, но незамедлительно буду иметь честь.» — С этими словами он выскользнул в дверь, Виллибальд следовал за ним по пятам. Трилистник семьи Фёрд, т. е. три сестры Наннетта, Клементина и Юлия, высказались совершенно по-разному. Наннетта шумно раскрывала и складывала веер, говорила про «etourderie» [„неосмотрительность“] и пожелала, наконец, ещё раз спеть «Amenez vos troupeaux», на что, однако, никто не обратил внимания. Юлия отошла в сторонку, в уголок и повернулась к собравшимся спиной, как если бы хотела скрыть не только горящее лицо, но и пару слезинок, которые, как между тем заметили, выступили у неё на глазах. «Радость и боль с одинаковой силой уязвляют грудь бедного человека, но разве капля крови, выступившая под ранящим шипом, не окрашивает бледнеющую розу в более яркий пурпур?» — Так сказала, с изрядным пафосом, жанполизированная Клементина, украдкой сжав руку симпатичного молодого блондина, сильно мечтавшего выпутаться из розовых сетей, которыми его опасно оплела Клементина и в которых он ощутил уж чересчур острые шипы. Но тот лишь как-то слабо улыбнулся и произнёс: «О да, дражайшая!» — При этом он покосился на стоявший неподалёку бокал с вином, который охотно опорожнил бы после сентиментального изречения Клементины. Но это не представлялось возможным, поскольку Клементина удерживала его левую руку, а правой он как раз ухватил кусочек пирога. В это мгновение в двери зала вошёл Виллибальд, и все устремились к нему с тысячей вопросов: как, что, почему и отчего? Он утверждал, что ничего не знает, но состроил ещё более лукавую мину, чем обычно. Его не оставляли в покое, потому что точно видели, как он присоединился в саду к тайному советнику Фёрду, генералу Риксендорфу и писарю Максу и оживлённо с ними беседовал. «Если уж, — начал он, наконец, — если уж мне в самом деле придётся прежде срока разболтать важнейшее происшествие, мне, по крайней мере, должно быть позволено задать вам, мои многоуважаемые дамы и господа, несколько вопросов.» Это ему охотно позволили. «Разве не известен, — патетически продолжил тогда Виллбальд, — разве не известен вам всем писарь тайного советника Фёрда, по имени Макс, как хорошо образованный, от природы богато одарённый юноша?» — «Да, да, да!» — воскликнули дамы хором. «Разве вам не известны, — продолжил Виллибальд свои расспросы, — разве вам не известны его прилежание, его научные знания, его деловая сноровка?» — «Да — да!» — воскликнули хором господа, и, повторно: «Да, да, да!» — возгласил смешанный хор господ и дам, когда Виллибальд спросил ещё, не известен ли Макс к тому же своим живым умом, склонным к шуткам и проделкам, а кроме того, наконец, и столь значительным талантом рисовальщика, что Риксендорф, добившийся в живописи как дилетант исключительных успехов, потрудился лично обучить его всему необходимому. «Случилось, — рассказал затем Виллибальд, — что некоторое время назад один молодой член почтенного портняжного цеха праздновал свою свадьбу. Пир шёл горой, на весь переулок гудели контрабасы и надрывались трубы. В глубокой печали смотрел Иоганн, слуга господина тайного советника, на освещённые окна, у него сердце готово было разорваться, когда ему казалось, что он улавливает среди топота танцующих шаги Йеттхен, которая, как ему было известно, пошла на свадьбу. Но когда Йеттхен действительно выглянула в окошко, он больше не смог утерпеть: он побежал домой, нарядился во всё лучшее и смело отправился в свадебный зал. Его даже впустили, хотя с мучительным условием, что в танцах он должен уступать первенство любому портному, из-за чего ему пришлось довольствоваться девушками, с которыми из-за их некрасивости или иных пороков никто не хотел танцевать. Йеттхен была ангажирована на все танцы, но едва увидела любимого, забыла все обещанья, и воодушевлённый Иоганн так оттолкнул щуплого портняжку, пожелавшего отбить у него Йеттхен, что тот покатился на пол. Это стало сигналом ко всеобщему восстанию. Иоганн оборонялся как лев, раздавая во все стороны тычки и оплеухи, но пал под натиском превосходящих сил противника, и портняжки-подмастерья позорно спустили его с лестницы. В ярости и отчаянии он хотел было разбить окна, он ругался и проклинал, и так его застал возвращавшийся домой Макс, который защитил несчастного Иоганна от уличного патруля, как раз собравшегося его схватить. Тут Иоганн пожаловался ему на своё горе и никак не желал отказаться от шумной мести; но более умному Максу, наконец, удалось его успокоить, хотя только в обмен на обещание заступиться за него и так отомстить за причинённую ему обиду, что он совершенно точно останется доволен.» Виллибальд вдруг умолк. «Ну? — ну? А дальше? — Свадьба портняжки — пара влюблённых — драка — к чему это всё было?» Такие восклицания раздавались со всех сторон. «Разрешите, — продолжал Виллибальд, — разрешите, многоуважаемые! заметить, что, говоря словами знаменитого Ткача Основы, в этой комедии про Иоганна и Йеттхен встречаются вещи, которые никак не могут понравиться. — Мог бы даже выйти грех против хорошего тона.» — «Вы это уж как-нибудь уладите, милый господин Виллибальд, — сказала старая советница богоугодных заведений фон Крайн, потрепав его по плечу, — что касается меня, я выносливая.» — «Писарь Макс, — продолжил Виллибальд свой рассказ, — на следующий день сел за стол, взял большой красивый лист веленевой бумаги, железное перо и тушь и нарисовал в точном соответствии натуре большого статного козла. Физиономия этого удивительного зверя предоставляла любому физиогномисту богатый исследовательский материал. Во взгляде умных глаз сквозила некоторая экзальтация, хотя вокруг пасти и бороды, казалось, пробегала судорога. Всё вместе свидетельствовало о невыразимой внутренней муке. Действительно, славный козёл был занят тем, что совершенно естественным, но болезненным образом производил на свет совсем маленьких, очаровательных, вооружённых ножницами и утюгами портняжек, которые подавали признаки жизни, соединяясь в удивительнейшие группы. Под изображением было написано стихотворение, которое я, к сожалению, забыл, но, если не ошибаюсь, первая строчка гласила: „Ой, чего козёл... наелся.“ Между прочим, могу заверить, что этот удивительный козёл —» — «Хватит, хватит, — закричали дамы, — довольно о мерзком животном — хотим про Макса, про Макса.» — «Упомянутый Макс, — снова взял слово Виллибальд, — упомянутый Макс отдал прекрасно исполненное, идеально удавшееся tableau [изображение] оскорблённому Иоганну, а тот умудрился столь ловко прикрепить его к стене общежития портных, что праздный народ целый день не отходил от картины. Уличные мальчишки, ликуя, махали шапками и пританцовывая бежали за каждым портняжкой, какой показывался, причём пели и громко орали: „Ой, чего козёл наелся.“ — „Это мог нарисовать один только Макс, что служит у тайного советника“, — сказали художники, „Слова написать мог только Макс, что служит у тайного советника“, — воскликнули писари, когда почтенный портновский цех стал наводить необходимые справки. На Макса подали в суд, и ему грозил изрядный тюремный срок, потому что отрицать вину он не мог. Тогда он бросился в отчаянии к своему покровителю, генералу Риксендорфу; он уже побывал у всех адвокатов. Те морщили лоб, качали головой, говорили о последовательном отрицании вины и т. п., что не нравилось честному Максу. Генерал же, напротив, сказал: „Ты сделал глупость, сынок! И адвокаты тебя не спасут; а я спасу, и только потому, что в твоей картине, которую я уже видел, рисунок верен и композиция выстроена с умом. Козёл как центральная фигура выразителен и статен, а уже лежащие на земле портные образуют хорошую пирамидальную группу, богатую, но не запутывающую взгляд. Опять же, ты очень умно сделал главной фигурой нижней группы портного, выбирающегося наверх в муках контузии, его лицо выражает лаокооново страдание! Не менее похвально, что падающие портные не парят, а действительно падают, хотя и не с неба; многие чересчур рискованные ракурсы отлично замаскированы утюгами, кроме того, ты с живой фантазией наметил назревающие новые рождения.“» — Дамы начали роптать в нетерпении, а златопарчовый господин прошепелявил: «Но что же Максов процесс, уважаемый?» Виллибальд продолжил: «„Однако, не в обиду тебе будь сказано, — заметил генерал, — идея картины не твоя, а старинная; но как раз это-то тебя и спасёт.“ С этими словами генерал порылся в своём старом письменном шкафу, достал кисет для табака, на котором идея Макса была воплощена в аккуратной вышивке и даже почти так же, как на его рисунке, передал его в пользование своему подопечному, и всё уладилось.» — «Как это, как это?» — закричали все наперебой, но юристы, находившиеся среди присутствовавших, громко рассмеялись, а тайный советник Фёрд, между тем тоже вошедший, сказал с улыбкой: «Он отрицал animum injuriandi, намерение оскорбить, и был оправдан.» — «Это значит, — перебил его Виллибальд, — что Макс сказал: „Не стану отрицать, что рисунок сделан моей рукой; без дальних намерений и не имея в виду как-то оскорбить столь глубоко уважаемый мною цех портных, я скопировал его с оригинала, который передаю вам на этом кисете, принадлежащем генералу Риксендорфу, моему учителю рисования. Отдельными вариациями я обязан собственной творческой фантазии. Картина у меня пропала, я не показывал её больше никому, а тем более не приклеивал на стену. Относительно последнего обстоятельства, в котором единственно заключается оскорбление, я жду доказательств.“ — Этих доказательств почтенный портновский цех привести не смог, и Макса сегодня оправдали. Отсюда его благодарность, его неуёмная радость.» — Все были единодушны во мнении, что всё-таки рассказанные события не объясняют до конца полубезумный способ, каким Макс выразил свою благодарность; одна лишь тайная советница Фёрд взволнованно сказала: «У юноши ранимая душа и более тонкое чувство чести, чем у кого-либо. Если бы ему пришлось перенести телесное наказание, это сделало бы его несчастным, прогнало бы из Г. навсегда.» — «Может быть, — подхватил Виллибальд, — за этим стоит ещё что-то, совсем особенное.» — «Так и есть, милый Виллибальд, — сказал Риксендорф, который как раз вошёл и слышал слова тайной советницы, — так и есть, и с Божьей помощью скоро всё прояснится до конца и самым счастливым образом.» —

Клементина сочла всю историю слишком неделикатной, Наннетта совсем ничего не подумала, а Юлия сделалась очень весела. Тут Ройтлингер позвал собравшихся танцевать. Тут же четыре теорбы, поддержанные парой рожков, скрипок и контрабасов, заиграли патетическую сарабанду. Старики плясали, молодые смотрели на них. Златопарчовый господин отличился изящными и рискованными прыжками. Вечер прошёл безмятежно, как и следующее утро. Как накануне, этот праздничный день должен был завершиться концертом и балом. Генерал Риксендорф уже сидел за роялем, златопарчовый господин держал теорбу, а тайная советница Фёрд — ноты. Ждали только возвращения надворного советника Ройтлингера. Тут в саду послышались испуганные крики, показались бегущие слуги. Скоро они внесли надворного советника с бледным, как у привидения, искажённым лицом: садовник обнаружил его недалеко от павильона Сердца на земле в глубоком обмороке. — С криком ужаса Риксендорф вскочил из-за рояля. К надворному советнику поспешили с разными крепкими напитками, принялись натирать ему, лежавшему на канапе, лоб кёльнской водой, но турецкий посланник всех растолкал с непрерывными криками: «Назад, назад, невежественный, неумелый народ! — вы только обессилите, замучите моего крепкого, бодрого надворного советника!» С этими словами он швырнул свой тюрбан через головы собравшихся в сад, а за ним и шубу. Затем он стал чертить вокруг надворного советника ладонью странные круги, которые всё сужались и под конец почти задевали виски и подложечную впадину. Тут он подул на надворного советника, который сразу открыл глаза и произнёс слабым голосом: «Экстер! Грех было будить меня! — Тёмная сила возвестила мне близкую смерть, и возможно, мне дали бы дремля перейти из этого обморока в небытие.» — «Глупости, мечтатель, — воскликнул Экстер, — твоё время ещё не пришло. Оглянись-ка, братец, вокруг, посмотри, где ты, и веди себя молодцом, честь по чести.» — Тут надворный советник заметил, что находится в зале, где собралось всё общество. Он живо встал с канапе, вышел на середину залы и произнёс с очаровательной улыбкой: «Я устроил вам скверный спектакль, уважаемые! но не моя вина, что несообразительные слуги принесли меня именно в залу. Давайте скорей отвлечёмся от досадной интермедии, давайте потанцуем!» — Тут же вступила музыка, однако, пока все патетически поворачивались и кружились в первом менуэте, надворный советник исчез из залы, прихватив Экстера и Риксендорфа. Когда они пришли в отдалённую комнату, Ройтлингер в изнеможении бросился в кресло, закрыл лицо руками и воскликнул полузадушенным от боли голосом: «О друзья мои! друзья мои!» Экстер и Риксендорф верно разочли, что с надворным советником стряслось нечто ужасное и что он сейчас объяснится на этот счёт. «Ну, выкладывай, старый друг, — сказал Риксендорф, — выкладывай: в саду с тобой, Бог весть каким образом, случилось дурное.» — «Однако, — вставил Экстер, — я не понимаю, как сегодня и вообще в эти дни с надворным советником могло произойти что-то дурное, ведь именно сегодня констелляция в его гороскопе выглядит чище и благоприятнее, чем когда-либо.» — «Нет, нет! — заговорил надворный советник глухим голосом, — Экстер! нам скоро конец, дерзкому духовидцу не сошло с рук, что он стучался в тёмные двери. Говорю тебе, таинственная сила дала мне приподнять завесу — мне возвестили близкую, может быть, ужасную смерть.» — «Так расскажи же, что с тобой случилось, — нетерпеливо перебил его Риксендорф, — готов поспорить, что всё сводится к причудливому самовнушению, вы оба, ты и Экстер, портите себе жизнь вашими фантазиями.»

«Ну так узнайте, — продолжал надворный советник, поднявшись из кресла и встав между друзьями, — узнайте, что за ужас и жуть погрузили меня в глубокий обморок. Вы все уже собрались в зале, когда меня, сам не знаю, почему, потянуло пройтись разок в одиночестве по саду. Ноги сами привели меня в рощу. Мне показалось, что я слышу тихое, гулкое постукивание и тихий жалобный голос. — Звуки явно шли из павильона — подхожу ближе, дверь павильона открыта — я вижу — самого себя! — самого себя! — но таким, каким я был тридцать лет назад, в той же одежде, какая была на мне в тот роковой день, когда в безутешном отчаянии я хотел покончить с моей несчастной жизнью, когда мне явилась, как ангел света, Юлия в наряде невесты — то был день её свадьбы — фигура — я — я лежал на полу перед сердцем и, постукивая по нему так, что оно гулко откликалось, бормотал: „Никогда — никогда ты не смягчишься, каменное ты сердце!“ — Застыв, я смотрел туда, по моим жилам словно струилась ледяная смерть. Тут из кустов вышла Юлия в свадебном наряде, во всём великолепии цветущей молодости, и с призывной нежностью протянула руки к фигуре, ко мне — ко мне молодому! Я рухнул без чувств!» Надворный советник, едва живой, упал обратно в кресло, но Риксендорф схватил его руки, потряс их и воскликнул громким голосом: «Это ты видел, это, брат, и больше ничего? — Да я закачу победный салют из твоих японских пушек! — твоя близкая смерть, видение — чушь, совершеннейшая чушь! Я вытряхну тебя из твоих кошмаров, чтобы ты выздоровел и ещё долго жил на земле.» — С этими словами Риксендорф выскочил из комнаты быстрей, чем позволял ожидать его возраст. Надворный советник, однако, мало что услышал из слов Риксендорфа; он сидел с закрытыми глазами. Экстер расхаживал по комнате большими шагами, недовольно морщил лоб и говорил: «Готов поспорить, что этот тип опять хочет объяснить всё прозаическим образом, но это будет не так-то просто сделать, правда, советничек? Мы знаем толк в видениях! — Хотел бы я только вернуть себе тюрбан и шубу!» — Выразив такое желание, он громко свистнул в маленький серебряный свисток, который всегда носил с собой, и тотчас мавр из его свиты принёс то и другое — тюрбан и шубу. Вскоре вошла тайная советница Фёрд, а за нею тайный советник с Юлией. Надворный советник сделал над собой усилие, и среди заверений, что снова чувствует себя отлично, действительно себя так почувствовал. Он попросил предать забвению всё происшествие, и уже все, кроме Экстера, который в своих турецких одеждах растянулся на софе и пил кофе, дымя непомерно длинной трубкой, чубук которой с шуршанием катался на колёсиках туда-сюда по полу, хотели вернуться в залу, как отворилась дверь и быстро вошёл Риксендорф. Он держал за руку молодого человека в древнетатарском костюме. То был Макс, при виде которого надворный советник остолбенел. «Смотри, вот твоё „я“, твоё видение, — заговорил Риксендорф, — это я устроил так, чтобы мой славный Макс остался здесь и получил у твоего камердинера одежду из твоего гардероба, чтобы предстать наряженным, как следует. Это он стоял в павильоне на коленях перед сердцем. — Да, перед твоим каменным сердцем, жестокий, бесчувственный дядюшка! стоял на коленях племянник, которого ты безжалостно изгнал в угоду фантастическому самовнушению! Если брат тяжко согрешил против брата, то он давно искупил грех смертью в глубокой нужде — вот стоит безотцовщина, твой племянник — по имени Макс, как ты, похожий на тебя телом и душой, как сын на отца — мальчик и юноша смело держался на бурных волнах жизни — вот — прими его — смягчи своё жестокое сердце! — протяни ему благодетельную руку, чтобы у него была опора, когда буря обрушится на него с чрезмерной силой.» — Смиренно склонившись, с горячими слезами на глазах приблизился юноша к надворному советнику. Тот стоял бледный, как смерть, со сверкающими глазами, гордо откинув голову, безмолвный и недвижный, но, едва юноша хотел схватить его руку, он отступил на два шага, отстранив его обеими руками, и воскликнул страшным голосом: «Нечестивец — ты решил меня убить? — Прочь — с глаз моих, ты же играешь моим сердцем, играешь мной! — А ты, Риксендорф, ты тоже участвуешь в дурацком балагане, который вы мне тут разыграли? — прочь — прочь с глаз моих — ты — ты, рождённый мне на погибель — ты, сын позорного пре...» — «Молчи, — вдруг сорвался Макс, глаза которого метали молнии ярости и отчаяния, — молчи, дядя-нелюдь — бездушный нелюдь-брат. Вину за виной, позор за позором ты обрушивал на моего бедного, неудачливого отца, который был способен на пагубное легкомыслие, но никак не на преступленье! — Какой же я безумный дурак, что мечтал однажды тронуть твоё каменное сердце, однажды, обняв тебя с любовью, искупить проступок отца! — Нищий — оставленный всеми, но на груди сына испустил дух мой отец, завершив свою тяжкую жизнь — „Макс! — будь молодцом! — заслужи прощение непримиримого брата — стань ему сыном“ — были его последние слова. — Но ты отталкиваешь меня, как отталкиваешь всё, что приближается к тебе с любовью и преданностью, а тем временем сам чёрт морочит тебя обманчивыми снами. — Ну так помирай один, брошенный! — Пусть жадные слуги ждут твоей смерти и поделят добычу, едва ты закроешь уставшие от жизни глаза — вместо вздохов, вместо безутешных жалоб тех, кто хотели до самой смерти окружать тебя преданной любовью, слушай, умирая, злорадный смех, наглые шутки недостойных, которые ходили за тобой потому, что ты им платил презренным золотом! — Никогда, никогда ты меня больше не увидишь!» —

Юноша бросился вон из комнаты, но тут Юлия с громким рыданием упала без чувств, и Макс быстро вернулся, подхватил её и, крепко прижимая к груди, воскликнул душераздирающим тоном безутешного горя: «О Юлия, Юлия, конец всем надеждам!» — Надворный советник стоял рядом, дрожа всем телом, онемев — ни одно слово не шло с его трясущихся губ; но, увидев Юлию в объятиях Макса, он вскрикнул громко, как безумный. Твёрдыми тяжёлыми шагами он приблизился к ней, вырвал её из рук Макса, поднял высоко вверх и едва слышно спросил: «Любишь ли ты этого Макса, Юлия?» — «Как мою жизнь, — отвечала Юлия в глубоком горе, — как мою жизнь. Кинжал, который вы вонзили в его сердце, поразил и моё!» — Тогда надворный советник медленно поставил её на пол и осторожно усадил в кресло. Потом постоял, прижимая ко лбу руки с переплетёнными пальцами. — Кругом царила мёртвая тишина. Ни от кого ни звука — ни движения! — Тут надворный советник опустился на колени. С зарумянившимся лицом, с глазами, полными слёз, он поднял голову, воздел руки высоко к небу и произнёс тихо, торжественно: «Вечно правящая неисповедимая сила там в вышине, то была твоя воля — моя спутанная жизнь оказалась лишь ростком, который покоится в земных недрах, чтобы из него вышло на свет молодое деревце с прекрасными цветами и плодами? — О Юлия, Юлия! — о я несчастный слепой дурак!» — Надворный советник закрыл лицо, было слышно, как он плачет. — Это продолжалось несколько секунд, потом надворный советник вдруг вскочил, бросился к Максу, который стоял, как громом поражённый, схватил его в объятия и закричал вне себя: «Ты любишь Юлию, ты мой сын — нет, больше, ты — это я, я сам — всё твоё — ты богат, очень богат — у тебя есть поместье — дома, наличность — позволь мне остаться у тебя, ты будешь из милости кормить меня на старости лет — ведь правда, будешь? — Ты же любишь меня! — правда ведь, ты должен меня любить, ведь ты — это я сам — не бойся моего каменного сердца, лучше прижми меня крепко к своей груди, твой живой пульс его смягчает! — Макс — Макс, мой сын — мой друг, мой благодетель!» — И дальше в том же духе, так что всем стало жутко от этих надрывных выплесков чувства. Риксендорфу, здравомыслящему другу, наконец удалось утихомирить надворного советника, который, несколько успокоившись, впервые до конца осознал, кого обрёл в этом славном юноше, и с глубоким умилением заметил, что тайная советница Фёрд тоже видит в союзе своей Юлии с племянником Ройтлингера новый рассвет старых, безвозвратно ушедших времён. Глубокое удовлетворение выразил тайный советник, бравший обильные понюшки и распространявшийся о событии на безукоризненно правильном, без акцента французском. Прежде всего следовало известить сестёр Юлии, но их нигде не могли найти. В поисках Наннетты уже заглянули во все большие японские вазы, расставленные по вестибюлю: не упала ли она внутрь, слишком сильно перегнувшись через край, — но напрасно; наконец, крошку обнаружили спящей под розовым кустом, где её просто не сразу заметили; и Клементину тоже забрали из отдалённой аллеи, где она громко кричала вслед спасавшемуся бегством юному блондину, за которым не смогла угнаться: «О, человек часто слишком поздно замечает, как сильно его любили, как забывчив и неблагодарен был он и как велико отвергнутое им сердце!» — Обе сестры несколько расстроились из-за свадьбы младшей, хотя она и была гораздо красивей и обаятельнее их, особенно насмешливая Наннетта морщила свой вздёрнутый носик; но Риксендорф стал уверять её в шутку, что однажды она может получить ещё более знатного мужа с ещё лучшим поместьем. Тогда она утешилась и снова запела: «Amenez vos troupeaux bergères!» А Клементина изрекла очень серьёзно и важно: «В домашнем счастье безветренные, протекающие в тесных четырёх стенах уютные радости составляют лишь самую случайную его часть: его нерв и жизненная сила заключаются в источниках любовного пламени, которым обмениваются родственные сердца.» — Собравшиеся в зале, уже получившие известие об удивительных, но радостных событиях, с нетерпением ждали жениха с невестой, чтобы разразиться приличествующими поздравлениями. Златопарчовый господин, подслушавший и подсмотревший всё через окно, хитро заметил: «Теперь я знаю, почему козёл был так важен бедному Максу. Попади тот хоть раз в тюрьму, о примирении нельзя было бы и мечтать.» Все зааплодировали этому мнению, и первым — Виллибальд. Уже собирались выйти из смежной комнаты в залу, когда турецкий посланник, до тех пор остававшийся на софе, ничего не сказавший и проявлявший участие только поёрзыванием и странными гримасами, вскочил как очумелый и бросился между женихом и невестой: «Что-что, — воскликнул он, — прямо сразу жениться, сразу жениться? — При всём уважении к твоей сноровке, твоему прилежанию, Макс! ты всё-таки желторотик, без опыта, без житейской мудрости, без образования. Ты косолапишь и грубо выражаешься, как я тут слышал, когда ты обратился на „ты“ к твоему дядюшке, надворному советнику Ройтлингеру. Ступай путешествовать! в Константинополь! — там ты научишься всему, что нужно для жизни — тогда возвращайся и спокойно женись на моём ненаглядном дитятке, красавице Юльхен.» Все изумились странному требованию Экстера. Но тот отвёл надворного советника в сторонку; они встали друг против друга, положили руки друг другу на плечи и обменялись несколькими арабскими словами. После этого Ройтлингер вернулся, взял Макса за руку и сказал очень мягко и ласково: «Мой милый добрый сын, мой дорогой Макс, сделай мне одолжение, съезди в Константинополь, это от силы шесть месяцев, а потом я устрою здесь свадьбу!» — Несмотря на все протесты невесты Максу пришлось отправиться в Константинополь.

Теперь я, наверное, мог бы, любезнейший читатель! с полным правом кончить свой рассказ, потому что ты можешь себе представить, что Макс после возвращения из Константинополя, где он осмотрел мраморную ступень, на которую морская собачка апортировала Экстеру малыша, а также много других достопримечательностей, действительно женился на Юлии, и ты, наверное, не потребуешь ещё и отчёта, как была наряжена невеста и сколько детей на данный момент произвела на свет пара. Хочу только добавить, что в день Рождества Богородицы 18** года Макс и Юлия преклонили колени в павильоне перед красным сердцем, напротив друг друга. Слёзы градом падали на холодный камень, потому что под ним лежало, увы! слишком часто кровоточившее сердце благодетельного дядюшки. Не в подражание гробнице лорда Хориона, а потому, что эти слова напоминали ему всю историю жизни и страданий бедного дяди, Макс своей рукой вырезал на камне:

Оно покоится!