Охотник Гракх
Начало 1917 г. Опубликовано посмертно. В рукописи не озаглавлено. Содержит описание прибытия охотника в Риву, его беседу с бургомистром и монолог охотника.
Два мальчика сидели на парапете набережной и играли в кости. Мужчина читал газету на ступенях памятника в тени героя с воздетой саблей. Девочка у фонтана набирала воды себе в ведёрко. Продавец фруктов сидел возле своего товара и смотрел в море. В глубине забегаловки сквозь пустые отверстия двери и окон виднелись двое мужчин, пьющих вино. Хозяин сидел впереди на одном из столов и дремал.
Какая-то барка тихо, словно её несло над водой, скользнула в маленькую гавань. Человек в синем кителе сошёл на берег и протянул канаты сквозь кольца. Двое других мужчин в тёмных куртках с серебряными пуговицами пронесли позади моряка носилки, на которых под большим шёлковым покрывалом, в цветочек и с бахромой, явно лежал человек.
На набережной никто не обратил внимания на новоприбывших, даже когда они опустили носилки, чтобы подождать капитана судна, ещё занятого канатами, никто к ним не подошёл, никто не обратился к ним с вопросом, никто к ним не присмотрелся. Капитана ещё немного задержала женщина, показавшаяся теперь на палубе с ребёнком у груди и распущенными волосами. Затем он приблизился, указал на желтоватый трёхэтажный дом, прямолинейно поднимавшийся слева у самой воды, носильщики подняли груз и пронесли его через низкий, но образованный стройными колоннами вход.
Маленький мальчик открыл одно окно, едва успел увидеть, как команда исчезла в доме, и поспешно закрыл окно. Двери теперь тоже закрыли, они были аккуратно составлены из тяжёлых дубовых досок. Стая голубей, до тех пор летавшая вокруг колокольни, теперь опустилась на площадь перед домом. Как если бы в доме хранилась их пища, голуби собрались перед воротами. Один взлетел на второй этаж и поклевал стекло в окне. Это были светлого окраса, ухоженные, живые зверьки. Женщина с барки бросила им зёрен широким взмахом, они их подобрали и потом перелетели к женщине.
Старик в цилиндре с траурной лентой спустился по одной из тесных, крутых улочек, ведущих к гавани. Он внимательно осмотрелся, всё его огорчило, вид нечистот в одном из углов заставил его покривиться, на ступенях памятника лежала кожура, он, проходя, сбросил её оттуда своей тростью. Он постучался в двери с колоннами, одновременно сняв цилиндр правой рукой в чёрной перчатке. Ему сразу отворили, около пятидесяти маленьких мальчиков образовали шпалеру вдоль длинного вестибюля и поклонились. Капитан судна спустился по лестнице, приветствовал господина, проводил его наверх, на втором этаже обогнул с ним вместе двор, окружённый лёгкими лоджиями, и оба вошли, в то время как мальчики на почтительном отдалении толпой тянулись им вслед, в прохладное большое помещение в задней части дома, против которой виднелся уже не другой дом, а только голая исчерна-серая скала. Носильщики хлопотали, устанавливая и зажигая в головах носилок несколько длинных свечей; но светло от этого не стало, только покоившиеся прежде тени, буквально вспугнутые, заметались по стенам. С носилок сняли покрывало. Там лежал мужчина с разросшимися в диком беспорядке волосами и бородой, с загорелой кожей, несколько похожий на охотника. Он лежал неподвижно, как будто не дыша, с закрытыми глазами, однако лишь антураж указывал на то, что это, возможно, был покойник.
Господин подошёл к носилкам, опустил лежащему руку на лоб, потом встал на колени и стал молиться. Капитан судна сделал носильщикам знак покинуть комнату, они вышли, прогнали мальчиков, собравшихся снаружи, и закрыли дверь. Но господину даже этой тишины, казалось, ещё не хватило,
он посмотрел на капитана судна, тот понял и вышел через боковую дверь в соседнюю комнату. Человек на носилках немедленно открыл глаза, с болезненной улыбкой повернул лицо к господину и сказал: «Кто ты?» Господин без видимого удивления поднялся с колен и ответил: «Бургомистр Ривы».
Человек на носилках кивнул, показал слабо вытянутой рукой на кресло и сказал, после того как бургомистр последовал его приглашению: «Я ведь это знал, господин бургомистр, но в первое мгновение я всегда всё забываю, передо мной всё крутится, и я лучше спрошу, даже когда всё знаю. И вы, вероятно, знаете, что я охотник Гракх.» «Конечно, — сказал бургомистр, — сегодня ночью мне сообщили о вашем прибытии. Мы давно спали. Тут около полуночи моя жена воскликнула: “Сальваторе, — так меня зовут, – смотри, на окне голубь.” Это и правда был голубь, но размером с петуха. Он подлетел к моему уху и сказал: “Завтра прибудет мёртвый охотник Гракх, прими его от имени города”.» Охотник кивнул и провёл между губами кончиком языка: «Да, голуби летят передо мной. А как вы считаете, господин бургомистр, мне остаться в Риве?» «Этого я пока не могу сказать, — ответил бургомистр. — Вы мертвы?» «Да, — сказал охотник, — как видите. Много лет назад, причём теперь уже необычайно много лет, я упал в Шварцвальде, это в Германии, со скалы, когда гнался за серной. С тех пор я мёртв.» «Но вы всё-таки живёте», — сказал бургомистр. «В определённом смысле, — сказал охотник, — в определённом смысле я действительно живу. Мой похоронный чёлн не туда заплыл, неверный поворот руля, минутная рассеянность капитана, отвлёкшегося на мою сказочно красивую родину, не знаю, что это было, знаю только, что я остался на земле и что мой чёлн с тех пор плавает по земным водам. Так что я, желавший жить только на своих горах, после смерти путешествую по всем странам земли.» «И вы никак не причастны загробному миру?» — спросил бургомистр, наморщив лоб. «Я всё время, — ответил охотник, — на большой лестнице, ведущей вверх. На этой бесконечно широкой наружной лестнице я околачиваюсь, то наверху, то внизу, то справа, то слева, всегда в движении. Но если я взмываю в самую высь и наверху мне уже светят врата, то просыпаюсь в своём старом челне, безнадежно застрявшем в каком-то земном водоёме. Каюта ухмыляется мне со всех сторон коренной ошибкой моей тогдашней смерти, Юлия, жена капитана, стучится и приносит к моим носилкам утренний напиток страны, вдоль побережья которой мы проплываем.» «Скверная участь, — сказал бургомистр, отстраняюще подняв руку, — и вы в ней совсем не виноваты?» «Совсем, — сказал охотник, — я был охотником, разве это вина? Я был поставлен охотником в Шварцвальде, где тогда ещё водились волки. Я подстерегал, стрелял, попадал, снимал шкуру, разве это вина? Мой труд был благословен. Великим охотником Шварцвальда меня называли. Разве это вина?» «Не мне решать, — сказал бургомистр, — но и мне кажется, что в этом вины нет. Кто же тогда виноват?» «Капитан», — сказал охотник #
«А теперь вы думаете остаться у нас в Риве?» — спросил бургомистр. «Я не думаю, — сказал с улыбкой охотник и, чтобы загладить насмешку, положил руку на колено бургомистра. — Я тут, ничего больше не знаю, ничего больше не могу сделать. Мой чёлн лишён руля, он плывёт вместе с ветром, дующим в самых нижних регионах смерти.» #
Я охотник Гракх, моя родина — Шварцвальд в Германии. Никто не прочтёт, что я здесь напишу; никто не придёт помочь мне; если поставить задачу мне помочь, все двери всех домов останутся закрытыми, и все окна, все будут лежать в кровати, натянув одеяло на голову, — вся земля как естественное прибежище. Это вполне разумно, ведь никто не знает обо мне, а если бы знал обо мне, то не знал бы моего местонахождения, а если бы знал моё местонахождение, то не знал бы, как меня там определить, а если бы знал, как меня там определить, то не знал бы, как мне помочь. Мысль о желании мне помочь — болезнь, требующая постельного режима. Я это знаю и пишу, стало быть, не чтобы призвать на по-
мощь, даже если по своей несдержанности я мгновениями, как, например, прямо сейчас, усиленно об этом думаю. Но, конечно, чтобы прогнать подобные мысли, мне достаточно оглядеться и удостовериться, где я нахожусь и — это я, думаю, вправе утверждать — где много столетий живу. Эти строки я пишу, лёжа на деревянной койке, на мне — мой вид удовольствия не доставит — грязный саван, волосы и борода, серое и чёрное, безнадежно перепутались друг с другом, мои ноги покрыты большим шёлковым женским платком в цветочек и с длинной бахромой. В головах у меня стоит церковная свеча и светит мне. На стене напротив маленькая картинка, по-видимому, бушмен, он целит в меня копьём, стараясь укрыться за великолепно расписанным щитом. На кораблях встречаешь всякие глупые изображения, но это одно из глупейших. В остальном моя деревянная клетка совсем пуста. Через люк в стене приходит тёплый воздух южной ночи, и я слышу, как вода плещет о старую барку. Тут я лежу с тех пор, как я, тогда ещё живой охотник Гракх, упал, преследуя в Шварцвальде серну. Всё произошло по порядку. Я преследовал, упал, истёк кровью в ущелье, был мёртв, и эта барка должна была отвезти меня на тот свет. Я ещё помню, как радостно впервые вытянулся здесь на койке, никогда горы не слыхали от меня такого пения, как эти четыре, тогда ещё неясные, стены. Я охотно жил и охотно умер, счастливый, скинул я с себя перед тем, как взойти на борт, ружьё, ягдташ, охотничью куртку — этот хлам, который всегда гордо носил, — и нырнул в саван, как девушка в свадебное платье. Я лежал здесь и ждал. Потом произошло #
