Американский бегемот
Вместо обеда мне пришлось теперь выпить пару чашек гоголь-моголя, которые я тут же изверг назад; однако от крепкого напитка в желудке осталось достаточно, чтобы я почувствовал возбуждение и вёл себя так, что вечером меня отправили с Маттиасом прогуляться на гору Вартберг в получасе пути отсюда. Маттиаса в этой прогулке привлекала главным образом возможность познакомиться со знаменитым охотником Настом, жившим в усадьбе на этой горе и державшим трактир. Наст выдрессировал оленя для верховой езды и других трюков, научил зайца бить в барабан, а осла — пророчествовать. Мы вышли через ворота, называемые Зюльмертор. Тут нам скоро повстречался крестьянин с крепкой лошадью, запряжённой в грузовую телегу, который ехал по той же дороге. «Ба! — воскликнул крестьянин, — кого я вижу! Братец Маттиас!» Маттиас признал в нём близкого родственника — промышлявшего извозом крестьянина из окрестностей Эрингена — и обрадовался встрече. Но когда он заговорил об охотнике Насте и его зверях на Вартберге, о том, что идёт туда с ним знакомиться, лицо его кузена сильно омрачилось и он разразился бранью в адрес бедного охотника. «Ну, — сказал он, — я, конечно, благодаря ему получил эту хорошую лошадь и ещё немного денег впридачу, но никогда не забуду этому неблагодарному, что он ударил меня по плечу плашмя своим охотничьим ножом, не забуду, как он меня обзывал, и когда к нему придёте, расскажите всему свету, что зверь, которого он выдавал во Франкфурте за американского бегемота, не что иное, как старая, облысевшая ломовая кляча.» Маттиас подпрыгнул от смеха и сказал: «Вот была бы потеха, и если б вы[*] могли это доказать: я разнёс бы эту новость повсюду и отомстил бы за ваши побои.» — «Как не доказать? — спросил крестьянин, — докажу, достаточно спросить палача в Штайнфурте близ Эрингена. У клячи был мыт, я вливал в неё то и это, всё без пользы, пока палач не дал ей сильное средство из веток кровогона[**]; после этого она избавилась от мыта, но вместе с ним — от всей шерсти: эта скотина облысела начисто, стала гладкой, как сапог, даже ресницы выпали, а хвост стал похож на угря. И вот год назад, весной, когда я ехал в своей тележке на этой кляче, мне встретился охотник Наст и увидел её; тут он мне наболтал, как много я мог бы заработать, если бы отправился с этой лошадью под его покровительством на ярмарку во Франкфурте; он хотел показывать её там за деньги вместе с другими зверями, только я, мол, не должен говорить, что это обычная кляча; её следует разрекламировать как совсем новый вид животных из чужой части света, и пусть я предоставлю это ему. С такими уговорами он следовал за мной до гостиницы «У орла», где я поставил свою клячу в стойло, сел со мной за стол и от души выпивал за моё здоровье. Ещё за этим столом сидел молодой студент из Хайльбронна, расположенный к Насту, он тоже вмешался в наш разговор и сильно меня упрашивал всё-таки поехать с Настом и клячей во Франкфурт; и посоветовал выдать там эту животину за американского бегемота, тогда-де найдётся достаточно любопытных, а если она там сдохнет, то господа учёные наверняка купят её за большие деньги для собрания чучел редких зверей.
= = = = = = =
[*] Маттиас и его кузен используют в обращении друг к другу доверительное «вы» — второе лицо множественного числа.
[**] Juniperus sabina, можжевельник казацкий. В оригинале устаревшее региональное название «Savenbaum».
= = = = = = =
После таких речей я согласился, и через пару дней мы оказались во Франкфурте с клячей и зверями. Там Наст разъезжал на олене и объявлял, что владеет, помимо бьющего в барабан зайца и осла-предсказателя, живым американским бегемотом, какого в Европе тогда ещё не видали. Стечение народа было огромное, и Наст обещал мне треть выручки. Но через несколько дней у нас вышла размолвка; Насту как будто надоела моя особа, но не бегемот, и когда я пнул его осла-предсказателя за то, что тот меня лягнул, он вынул из-за пояса охотничий нож и вытянул меня им по спине, что мне пришлось не по вкусу. Короче, мы расстались, и я продал клячу совершенно честно, как лысую лошадь, одному благородному господину, разъезжавшему со львами и слоном, за хорошие деньги, но с обещанием не меньше года молчать о происхождении животного.
Теперь год истёк, и я больше не стану молчать на потеху Насту, который меня треснул.» — «Пусть люди узнают, я уж об этом позабочусь, братец! — ответствовал Маттиас, душевно радуясь двум таким пугалам. — На горе, небось, много хайльброннцев, там я всё и расскажу.» Тут Маттиас и его двоюродный брат распрощались друг с другом до скорого свидания. Ломовой извозчик поехал по дороге в сторону Вайнсберга, а мы свернули налево к горе Вартберг.
Странный танцор
Пока мы поднимались по увенчанной виноградниками горе, нам встретилось много нарядных дам и господ, и мы узнали, что в этот день недели на горе, в просторном зале здания, стоявшего наверху, бывает большой приём с танцами. Войдя в зал, мы увидели, что он полон танцующих. Вдруг все замерли; явился высокий мужчина, завёрнутый только в платок, небрежно и живописно, с головою, тоже наполовину обмотанной платком. Этот человек был безумен, как мне объяснили позже; его называли Зальцбуржцем и Йозефле. Его происхождение и судьба были покрыты мраком, а из его путаных речей было известно только, что некогда он занимал высокую должность в Зальцбурге или его окрестностях, что там его постигли удары судьбы, а именно предательство друга и несчастная любовь, и что он в душевном расстройстве забрёл в Швабию и в леса Нижнего Вюртемберга, где теперь и шатался в безумном, наполовину одичавшем состоянии. На ночь и на зиму он приходил в деревни, где часто ночевал в хлебопекарных печах, стоявших рядом со многими селениями.
Время от времени он приходил в дом какого-нибудь пастора, но никогда не принимал в подарок денег, а только, вынужденно, продукты питания. С духовными лицами он говорил по-латыни и по-гречески и разыгрывал на клавесине странные фантазии. Его походка обнаруживала грацию и достоинство, как и манера завязывать вокруг головы и тела подаренные ему платки, а также, порой, увенчивать себя цветами. Если его пытались расспросить о его происхождении, его участи, он становился односложен или заводил путаные, непонятные речи. Как-то невоспитанные мальчишки одной деревни, преследуя его, выбили ему камнем глаз, и он прикрывал его платком, намотанным вокруг головы наподобие тюрбана.
Он всегда стремился в самый глухой лесной сумрак, из которого его способны были выманить лишь голод или музыка, услышанная вдали. То было время, когда полиция ещё не ловила подобных людей.
На этой горе была наблюдательная вышка — высокая башня с навершием из листового железа, в которую можно было пройти по лестницам через дверку, причём навершие было столь велико, что, как говорили, внутри спокойно могли бы работать семеро портных. В остальном в башне не было ни комнат, ни жильцов. Уже несколько недель сумасшедший спал в верхушке этой башни. Музыка, доносившаяся с горы в ближний лес, выманила его оттуда. Он вошёл в зал в описанном выше костюме, к которому уже привыкли. Все перестали танцевать, а он подошёл к девушке в голубом платье, выглядевшей очень мило, тихо сказал сам себе: «Да! Да, такое у неё было платье!» — предложил ей руку для танца, она не сопротивлялась, его ведь знали, и он сделал с нею несколько кругов, грациозно и ритмично, в то время как всё общество стояло вокруг этой пары, затем подвёл её к матери, у которой прежде забрал, пробормотал благодарность и затем исчез из зала так же неожиданно и скоро, как появился.
Магнетизёр Гмелин[*]
= = = = = = =
[*] Эберхард Гмелин (1751–1809) — городской врач в Хайльбронне, одним из первых начавший практиковать терапию животным магнетизмом. Предки Гмелина были знаменитыми учёными. Он был средним из троих сыновей Иоганна Георга Гмелина (1709–1755), исследователя Сибири, тюбингенского профессора, и Марии Барбары Фроманн (род. 1809).
В 1772 г. Гмелин женился в Хайльбронне на Софии Генриетте Хартман из Марбаха (1749–1823), дочери Фердинанда Пауля Хартмана (потомка «крестьянского канцлера» Венделя Хиплера; впоследствии был бургомистром в Марбахе). Брак остался бездетным.
В детстве Гмелин ходил в латинскую школу, затем учился в Тюбингенском университете. Он изучал ботанику, химию и учение Германа Бурхаве (см. выше) под руководством своего дяди, профессора Филиппа Фридриха Гмелина, а также хирургию, физиологию, патологию и общую терапию у профессора Фердинанда Кристофа Этингера, брата прелата-пиетиста Фридриха Кристофа Этингера, а также Materia medica (тогдашнюю фармакологию) у родственника братьев Этингер, профессора Кристиана Фридриха Егера. Его первая диссертация была посвящена новому методу лечения ветряной оспы, вторая — о судебно-медицинских опытах над утонувшими животными. Получив в 1769 г. степень доктора медицины, он продолжал посещать лекции и практические занятия в Лейденском, а в 1770 г. — Венском университете. В 1771 г. Гмелин стажировался сначала в Фельдкирхе (Форарльберг), а затем, в марте 1772 г., в вюртембергском Урахе. Ещё летом этого года Гмелин стал врачом города и амта Фройденштадт, отвечая за всю территорию амтов Фройденштадт, Дорнштеттен, монастырь Альпирсбах и монастырь Райхенбах. 17 августа 1772 г. он женился, в 1776 г. был избран в члены императорской Академии естествоиспытателей «Леопольдина». Суровый климат Шварцвальда подорвал здоровье Гмелина, как он писал в 1778 г. в заявке на место врача в Хайльбронне.
После скоропостижной смерти третьего городского «физика» (врач, нанятый городом и наряду с практикой выполнявший функции департамента здравоохранения, включая надзорные) в июле 1778 г. Гмелин смог в октябре этого года занять должность physicus ordinarius в Хайльбронне. В 1779 г. он повторно записался в Тюбингенский университет. В 1781–1782 гг. он поборол в Хайльбронне эпидемию гриппа, за что ему повысили жалованье на 150 гульденов.
Тюбингенский университет желал видеть его своим профессором, однако Гмелин заявил, что не желает менять поприще. В 1785 г. он вступил в должность второго городского «физика». В 1791 г. Гмелин купил в Хайльбронне дом на улице Зюльмерштрасе, а в следующем году стал первым городским «физиком».
Гмелин начал опыты с животным магнетизмом в сентябре 1787 г. и достиг успеха, в частности, при лечении Лизетты Корнахер (1773–1858), дочери хайльброннского бургомистра Георга Кристофа Корнахера и внучки тогдашнего хозяина гостиницы «У розы» Иоганна Георга Уля, у которого уже был положительный опыт подобного лечения. В 1788 г. Гмелин лечил дальнюю родственницу своего учителя Ф. К. Этингера, купеческую дочь Шарлотту Элизабет Цобель (1774–1806), которую некоторые исследователи считают прототипом главной героини «Кэтхен из Хайльбронна» Г. Кляйста.
Активные занятия Гмелина магнетической терапией продлились лишь около трёх лет, с 1787 по 1790. Хотя он остался сторонником соответствующего метода лечения, но сам пользовался им крайне редко. До 1797 г. он опубликовал три книги и бесчисленные газетные статьи о способе терапии, который называл сперва «животным стихийным огнём», потом «анимализированным электричеством». В работе «Материалы по антропологии» (1793) он описал положительное развитие заболевания Лизетты Корнахер. Книги Гмелина относятся к самым ранним публикациям по животному магнетизму, до 1800 г. они оставались самым обширным корпусом сочинений одного автора на данную тему в немецкоязычной литературе. В работах 1791–1793 гг. он в особенности обращается к исследованию воздействия целебного магнетизма и гипноза на душу.
В 1793 г. Фридрих Шиллер приехал с супругой в Хайльбронн, чтобы встретиться там с Гмелиным и расспросить его о терапии магнетизмом. Гмелин рекомендовал поэту несколько знакомых с этим методом офицеров из крепости Асперг, но ему не удалось убедить Шиллера. Тот в письме от 27 августа 1793 г. к К. Г. Кёрнеру критикует «склонность к чудесному» Гмелина. Однако в начале 1794 г. он добился для Гмелина звания почётного члена естественнонаучного общества Йены.
В 1795 г. в приюте и тюрьме Хайльбронна (об подобном гибридном заведении скоро пойдёт речь в воспоминаниях Кернера) был устроен военный госпиталь, и поступающие больные занесли в город множество инфекций, так что Гмелину пришлось заняться борьбой с этими инфекциями. В 1797 г. он лечил Ю. Кернера. Начиная с этого года Гмелин стал замечать у себя упадок здоровья.
При переходе имперского города Хайльбронн в состав Вюртемберга (1802) Гмелин стал «физиком» соответствующего оберамта и, хотя активно работал над вюртембергскими правилами здравоохранения, его идеи не нашли отклика. В начале 1803 г. он ещё добивался введения обязательной прививки от оспы, но в сентябре этого года оставил должность.
В начале 1805 г. Гмелина поразил апоплексический удар, от которого он не оправился.
= = = = = = =
Мне, ребёнку, одеяние этого человека напомнило моего Робинзона, и я охотно последовал бы за ним в самый лес, если бы Маттиас меня не удержал и не провёл в боковую комнату, где какой-то господин, как он сказал, угостил его кружкой за историю Настова бегемота и мою историю болезни.
Он знает вашего господина отца, сказал он, и желает вас видеть; это «обыкновенный» господин, и вам не надо его бояться. Между тем прибыл и охотник Наст, бывший здесь хозяином. Он принёс собравшимся книгу, состоявшую сплошь из свидетельств важных господ, с удовлетворением наблюдавших искусство его животных; в ней были также изображения этих животных. Он рассказал, как совсем недавно одними взглядами остановил и заставил слушаться оленя, у которого сейчас брачный период, так что ни один человек не может к нему приблизиться, как раз, когда тот хотел, как безумный, ударить его рогами, вскочил на него и на нём покатался, в то время как заяц играл на барабане марш — «а осёл, — продолжил знакомый моего отца (подозвав меня к себе), — дул в трубу, а американский бегемот! Ха-ха! Господин Наст!» — «Ах! — перебил его Наст, — не говорите об этом животном; у меня ведь его больше нет, оно никогда мне не принадлежало», — и тут быстро удалился со своей книгой из зала. Господин, державший меня за руку и бывший знакомым моего отца, оказался прославленным в те времена врачом и магнетизёром, надворным советником д-ром Гмелином из Хайльбронна. Он посмотрел на меня с большим сочувствием и любовью, и я проникся к нему глубоким доверием; но его, кажется, всё ещё сильно занимал рассказ Маттиаса о бегемоте Наста; Маттиасу пришлось повторить свидетельство своего кузена, и он сделал это настолько забавно, что все разразились громким смехом.
«Так часто бывает с нами, учёными, — заметил Гмелин, — Блюменбах прочёл лекцию об этом животном и заявил, что речь идёт не о подделке, а об исключительно замечательной, до сих пор неизвестной породе лошадей; а совсем недавно я прочёл в одной берлинской газете, что это животное там продали за солидную цену, и все естествоиспытатели ломали себе головы, что следует с ним предпринять, и напридумывали самых странных вещей.»
Один из господ опять позвал Наста; тут все принялись сильно дразнить его американским бегемотом. Он, однако, не отрицал этой истории, а непринуждённо рассказал её почти так же, как крестьянин — Маттиасу. «Ну да, — сказал он Гмелину, — я только слегка надул господ учёных, теперь пусть смеются надо мной за это — смеются-то они над собой: скольких уже господа врачи надули, впаривая им средства, которые выдавали за целебные, хотя это была неправда!» — «Да, да, — откликнулся Гмелин, — тут я возражать не стану!» С этими словами он ещё сердечней посмотрел на меня и тихо сказал: «Да, милое дитя, и тебя уже сильно надули врачи! Пойдём со мной, я не стану вливать в тебя лекарств». Он привёл меня вверх по лестнице в маленькую комнатку Наста, украшенную по всем стенам множеством птичьих чучел, велел мне сесть на стул, внимательно посмотрел мне в глаза своими чёрными глазами и вытянутыми руками начал делать мне пассы от головы к области желудка; кроме того, он несколько раз подышал мне в подвздошную впадину. Меня совсем сморило, и наконец я перестал себя сознавать. Должно быть, я долго проспал сидя, а когда проснулся, увидел перед собой Маттиаса; но того господина уже не было, и я никогда в жизни его больше не видал. Маттиас тоже не знал, что именно сделал со мной господин; тот лишь сказал ему уходя, что надеется на моё выздоровление, только не надо больше давать мне никаких лекарств. Это мне рассказал Маттиас, и на будущее я это себе заметил.
Впоследствии я понял, что господин меня магнетизировал. Наст был так добр, что простил Маттиасу рассказ об американском бегемоте, а может, он не слышал, что именно Маттиас о нём рассказал; потому что он с большим дружелюбием повёл нас к своим животным, только оленя, у которого как раз был брачный период, мы не увидели; зато заяц для нас побарабанил и выстрелил из пушки, а осёл на вопрос Маттиаса «сколько мне ещё жить?» лишь один раз шаркнул копытом, что сильно беспокоило Маттиаса в течение следующего года. Было ли это нарочно подстроено Настом, или осёл почуял в Маттиасе родственника того ломового извозчика, который во Франкфурте его взгрел, и пожелал отомстить ему пророчеством, что Маттиасу осталось жить лишь год? Мы вынуждены оставить вопрос без ответа.
Маленький розарий при кладбище
На обратном пути нам пришлось поспешить, потому что на небе собиралась сильная гроза. Маттиас тащил меня по узким проходам между двумя кладбищами, над одним из которых поднимался высокий каменный крест, а по нему хлестали раскачиваемые туда-сюда плакучие ивы. Сонный, я присел против него за стеной на камень. Маттиас боялся гроз и в шутку сказал, что оставит меня здесь; это снова подняло меня на ноги. Мы прошли мимо садовой калитки, над которой в камне была вырезана роза с опадающими лепестками и латинская подпись: «Взгляни на меня и подумай о себе!».
Позднее оба кладбища объединили, и проходы между ними исчезли. Зато в их конце обнаружился симпатичный садик, устроенный каким-то любителем цветов и засаженный в основном розами всех видов. Сирень у кладбищенской стены и росшие рядом с ней в саду розы склонялись друг к другу. А посреди садика утопала в розах клетка, в которой чёрный дрозд без конца пел мелодию «Рвите розы, пока не отцвели!». — Однажды я слышал, как мелодия этой птицы примешивалась к похоронному пению за стеной.
Среди молний, раскатов грома и потоков воды мы вернулись к дамам.
Магнетические сны и постепенное выздоровление
Дамы первым долгом раздели меня, уложили в постель, где мне ещё навязали, прежде чем оставить одного, пару чашек гоголь-моголя. Моя кровать стояла рядом с окном, выходившим на красивую старую церковь за рыночной площадью с её искусно выстроенной, ажурной башней, на верхушке которой стояла статуя рыцаря. Гроза особенно страшно и странно звучала со стороны этой башни; потому что с нескольких сторон в ней были сделаны резонансные отверстия, которые порывами издавали на весь город жуткие звуки, когда в них дула буря. То башню и церковь охватывал огонь молний, и их чёрные силуэты словно стояли на золотом фоне; то они вновь пропадали в слепой тьме. Но, когда тучи опорожнились, на чистое небо вышла луна, и церковь с башней предстали мне в такой красе, какой я ещё не видывал у зданий этого рода. Мой взгляд надолго задержался на ней, и моя фантазия играла с красивейшими очертаниями башни и её каменными украшениями — гротескными головами зверей и человеческими рожами, венчавшими водосточные жёлоба, и с изящной ажурной винтовой лестницей, которая вилась вокруг неё почти до самой верхушки со статуей рыцаря. Озарённые луною окна церкви я мысленно расписывал самыми пёстрыми картинами. Но понемногу все эти образы перешли у меня в дремоту и сновидение. (А теперь да будет мне позволено впервые соединить на этих листах поэзию с правдой и так снова увидеть сон о старонемецкой статуе на башне, моём брате Георге и всех образах на окнах церкви, который я не могу больше вспомнить с полной ясностью.)
Мне приснилось: я стою перед церковью напротив. Лунный свет, всё безмолвно и мертво. Я смотрю на верх башни; там я вижу, что каменная статуя на её вершине двинулась, даже занесла одну ногу над краем, как однажды император Максимилиан — на шатре собора в Ульме[*]. Но ещё сильней я удивился, когда каменная статуя видимо и слышимо стала спускаться по ажурной винтовой лестнице рядом, всё ниже, всё ближе ко мне, пока, наконец, я не услышал, как она шагает по церкви. Двери церкви растворились, передо мной стояла фигура, но больше не каменная статуя, больше не рыцарь (потому что я принял эту фигуру за рыцаря св. Георгия) — того я опять увидел наверху, — а мой брат Георг стоял передо мной, ещё живой, и сказал: «Посмотри на часы: козлы двенадцать раз боднутся, петух пропоёт, ангел протрубит — тут моё время и кончится.»
= = = = = = =
[*] Когда император Священной Римской империи Максимилиан I Габсбург (1459–1519) в 1492 г. посетил ещё не достроенный собор в Ульме, он со свитой забрался на главную башню, подошёл к краю и занёс левую ногу над пропастью. Башня собора в Ульме до сих пор выше всех церковных башен мира. Максимилиан I отличался личной храбростью и охотно лазал по скалам.
= = = = = = =
(Мой брат Георг умер в 1812 г. Сон, показавший мне его наверху башни в образе каменной статуи, занёсшей ногу над краем, вероятно, предназначен был показать мне его жизнь, в которой он так часто рисковал и стоял на головокружительной высоте над пропастью.)
А сон продолжался. Я вошёл в церковь; она была ярко освещена луной, в особенности витражи в окнах сияли невиданной роскошью красок. Фигуры, которые я на них увидел, были совершенно живыми и двигались. Они, словно фигуры волшебного фонаря, под лунным светом приближались ко мне вплотную и затем то в натуральную величину словно выходили из окон в церковь, то улетали обратно и уменьшались, но чем меньше становились, тем живее и подвижней. Однако то были изображения не святых, а людей, которых я ещё не видал, но которые в более позднее время, прежде всего в этом городе, мне встретились и сильно повлияли на мою жизнь, чего я в тот момент, правда, не предчувствовал и не знал, что о них думать, но позднее понял это со всей очевидностью. Часто эти образы группировались, причём я каждый раз видел среди них себя, в постоянно сменявшихся сценах, в которых позднее я узнал эпизоды своей жизни, тогда ещё только предстоявшей.
На всех окнах и во всех сценах среди других женских и мужских образов я постоянно встречал фигуру, которая отчётливо высвечивалась среди других, а если мне казалось, что она пропала, меня охватывал страх и я искал её, пока не обнаруживал снова. Впоследствии я узнал в верной спутнице моей жизни эту виденную тогда в окне церкви фигуру из сна. — Понемногу фигуры, церковь и башня этого сновидения превратились в другие образы, я увидел, как мой Маттиас и горбатый тайный советник в красном сюртуке с отворотами вместе скачут на олене охотника Наста через рыночную площадь, а за ними гонится профессор Майер на американском бегемоте. Они мчались по кругу, словно их носил ветер, который, наконец, поднял их, всё так же крутя, высоко в воздух, и они исчезли за облаками, а я проснулся, чтобы извергнуть навязанный мне гоголь-моголь.
Вот и вся поэзия с правдой — но чистая правда, что с того времени всю жизнь у меня бывали вещие сны, ставшие для меня настоящим крестом, страданием, которого я никому не желаю и которое как будто показало мне на практике, что за несчастьем было бы для человека, если бы мудрая рука Бога не закрыла от него будущее. Эти вещие сны случаются у меня ближе к утру, особенно, если бессонная ночь только под утро позволила мне отдохнуть и забыться. Они всегда приходят в виде образов и символов. Зажигающийся свет означает предстоящую радость (ах! в моём возрасте я вижу его всё реже!).
После того, как эти сновидения со светом долго сопровождали меня по жизни как вестники радости, однажды мне приснилось (это было в зрелом возрасте), что я вижу в четырёх углах моего дома рдеющие угли, которые, однако, кто-то пытается вырубить оттуда кайлом. Наяву я не смог сразу истолковать сон и по-прежнему надеялся на близкую радость, но позднее понял, что этим сном мне символически намекнули, что отныне с этими явлениями света (радостями) покончено, их словно вырубили из моего дома: потому что с тех пор я больше не видел во сне света и больше по-настоящему не радовался. И моё главное число — семёрка, — всегда сопровождавшее для меня что-нибудь радостное, с того времени от меня как будто отвернулось, потому что теперь оно приносит мне, напротив, всегда только печаль.
К светлым явлениям, означающим радость, относится также, что мой покойный зять д-р Нитхаммер из Хайльбронна очень часто, когда из-за какого-нибудь происшествия, тоскуя, лежал в постели без сна, видел перед собой в комнате звезду, всегда означавшую у него скорое возвращение радости, однако во время его последней, длившейся почти год болезни, от которой он уже не выздоровел, этого не произошло — он так и не увидел больше звезды. Вода означает у меня досаду и огорчение; фонтанирующая вода — не огорчение, а скорее радость; грязь — дикие распри; снег и лёд — болезнь; болезнь также — поедание гроздьев, чёрных ягод или других ягод, последнее — прежде всего болезнь детей; кровь означает неприятности с родственниками; летать во сне означает тоску, которую сейчас испытываешь. Примечательно и ожидает своего объяснения, что не только я, но и другие обратили внимание, что, когда они видят во сне якобы свою комнату, она никогда не выглядит, как на самом деле, а всегда иначе оформлена и обставлена.
Эти вещие сны исходят полностью из подвздошной области, из солнечного сплетения, и при пробуждении помнятся только, пока над ними не одержит верх полностью проснувшийся мозг. Если, проснувшись, вы желаете подумать о них мозгом, в подвздошной области (солнечном сплетении) возникают боли, и приходится прекратить думать мозгом.
Поскольку я могу быть твёрдо уверен в приходе подобных вещих снов, они стали мне настоящим наказанием, особенно потому, что исполняются порой только через три дня, но по большей части в первый день по пробуждении.
При тогдашнем преобладании у меня душевной жизни та магнетическая манипуляция при всей кратковременности пробудила во мне магнетическую жизнь, которая с тех пор порождала у меня упомянутые вещие сны и предчувствия и позже даже развила у меня вкус к явлениям ночной стороны жизни — магнетизму и пневматологии[*]. И действительно, с этого времени моё физическое недомогание как будто пошло на убыль. Меня, правда, сильно допекали, требуя точно следовать предписаниям г-на тайного советника Вайкардта; но я этого не делал, а хотя и принимал его лекарства от родителей, но тут же усердно извергал их обратно; потому что внутренне чувствовал, что они мне только повредят. Затем меня от них избавили, и болезнь постепенно прошла, да и быстрый рост прекратился.
= = = = = = =
[*] Пневматология — в спиритуализме учение о духах и мире духов, в христианской догматике — учение о Святом Духе и размышления о нём.
= = = = = = =
Однако до преклонного возраста у меня сохранилась та особенность, что мышцы желудка, обычно не поддающиеся волевому усилию, полностью подчинились моей воле, так что я мог без предварительной тошноты, по своей воле выбросить, как из руки, из желудка то, что в него вошло. И движение радужной оболочки моих глаз (ирис) осталось послушно моей воле: я мог без воздействия света, только по своему желанию расширить или сузить свои зрачки. Канцлер фон Аутенрит [*] и старый профессор Плукé в Тюбингене провели со мной опыты, которые подтвердили это. Последнему из лечивших меня врачей досталась слава победителя множества предыдущих, и моя добрая мать всем больным нахваливала гоголь-моголь и зёрна перца г-на тайного советника Вайкардта.
= = = = = = =
[*] Иоганн Герман Генрих Фердинанд фон Аутенрит (1772–1835), врач, канцлер Тюбингенского университета с 1819 г. Из основанной им клиники в переулке Бурса-Гассе впоследствии развилась университетская клиника. Одним из первых пытался лечить психические болезни; в 1806–1807 гг. безрезультатно лечил поэта Ф. Гёльдерлина.
= = = = = = =
Возвращение в Маульбронн
Когда мы приехали назад в Маульбронн, первым долгом я проведал свой сад. Растения, которые я посеял и посадил, покидая Маульбронн весной, теперь, осенью, полностью расцвели или уже отцвели. Теперь меня душевно радовали грядки с разноцветными астрами, гвоздиками, мальвами, резедой, фиалками, лилиями и розами. Тогда ещё ничего не знали о георгинах, азалиях, камелиях, рододендронах и т. д., а довольствовались астрами, левкоями, бальзамином, гвоздиками, мальвами, резедой, фиалками, лилиями и розами, и эти цветы моих юных лет в старости по-прежнему мне милее всех; их запах всегда переносит меня в те детские дни, и в особенности, где бы я ни находился, в мой любимый сад монастыря Маульбронн.
Мой отец сам с любовью и много занимался моим образованием; я по-прежнему всегда сопровождал его в сад, к его деревьям и пчёлам, где он учил меня прививать ветки и поручал мне другие маленькие садовые работы. Здесь я опять на многое отвлекался, но никогда не оставался бездеятельным. Вечерами, когда он сидел в своём патриархальном кресле, он часто ставил меня между колен или сажал к себе на колени и рассказывал мне о чужих странах, тамошних людях, животных и растениях, а также истории времён своей юности, или же подходил со мной к открытому окну и объяснял мне звёздное небо; он говорил также о метеорах и камнях с Луны. Помнится, однажды он прочёл мне донесение старосты одной деревни оберамта Маульбронн из прежних времён, которое нашёл у себя в регистратуре и в котором сообщалось об огненном драконе, на глазах у всей общины вечером пролетевшем по небу, причём из пасти он с ужасным треском выплёвывал огненные камни. Это был явно метеоритный взрыв; мой отец так и объяснил мне это донесение.
Будущая родня
Вскоре после нашего приезда монастырь наполнился чужими людьми, потому что привезли новых воспитанников; они приехали из монастыря Денкендорф, по большей части в сопровождении своих родителей и воспитателей, которых разместили в домах профессоров и чиновников по их собственному выбору. Среди них мой отец обратил внимание на человека с особенно располагающей и порядочной внешностью, к которому сразу почувствовал величайшую склонность; его он и выбрал себе в гости. Сын, которого тот привёз, привлёк меня тем, что мне казалось, будто я его уже много раз видел. Он сам заверил меня, что мы до сих пор точно никогда не видались, но я не сдавался, всё время размышлял о нём, и однажды мне пришло в голову, что в упомянутую ночь я несколько раз видел его во сне среди фигур в окнах хайльброннской церкви, а именно, всегда рядом с образом, который так часто мне являлся среди них и по которому я продолжал тосковать даже среди своих цветов. Однако я не мог вспомнить, чтобы видел когда-нибудь раньше его отца — человека, так полюбившегося моему отцу; и в мои поздние годы я больше его не встречал; но он ярко и глубоко запечатлелся у меня в памяти со своим человечным лицом, серебристыми волосами и милым нравом, хотя тогда, ребёнком, я смотрел на него недолго и поверхностно. Этим человеком был профессор Эманн из Денкендорфа, дочь которого, Фридерика, когда я впервые увидел её десять лет спустя, стала верной спутницей моей жизни, так же как и этот её брат, тоже в гораздо более позднее время, стал моим закадычным другом и многие годы оставался рядом.
Она была одного возраста со мною, и первые студенты, переведённые из Денкендорфа в Маульбронн и дававшие мне в Маульбронне уроки, прежде, в Денкендорфе учили также и её. Только это нас и объединяло, мы никогда не слыхали друг о друге, не виделись, это случилось только позже, в момент, когда мы соединились навеки. Знал бы тогда мой отец, насколько близкого — в будущем — родственника он выбрал своим гостем! Но, возможно, этот выбор уже следовал из тайного предчувствия, которого он не мог истолковать. Этот человек, расставаясь с моим отцом после краткого пребывания здесь, тоже остался от него в полном восторге. Больше они не видались никогда.
Крестьянин Рапп[*]
= = = = = = =
[*] Иоганн Георг Рапп (1757–1847) — ткач, вождь немецких радикальных пиетистов. С весны 1785 г. перестал ходить в церковь и причащаться. В этом году он выгодно женился. Когда герцог Фридрих II усилил давление на секту сепаратистов, Рапп в 1803 г. эмигрировал в Пенсильванию. Основанные им поселения процветали, однако первое из них Рапп был вынужден покинуть из-за внутренних конфликтов. Вторую колонию Рапп продал социалисту Роберту Оуэну. В конце жизни Рапп стал считать себя бессмертным.
= = = = = = =
Тогда в Вюртемберге образовалась секта, особенно многочисленная в оберамте Маульбронн, члены которой называли себя сепаратистами. По своим принципам это были спиритуалисты, находившиеся в оппозиции к любым церквям, многие были даже пантеистами. Их политические грёзы имели второстепенное значение. Их предводитель по имени Рапп из деревни Иптинген в оберамте Маульбронн был мужчина ещё цветущего возраста, физически крепкий, с ясным рассудком и твёрдым, решительным характером.
Хотя мой отец как чиновник был обязан противодействовать его стремлениям и распространению его секты, он всё же старался избегать применения к нему и его собратьям всей власти и строгости, пусть это ему и рекомендовалось.
В частности, против их принципов было принесение формальных клятв, потому что они утверждали, что слово мужчины и без того должно быть свято и должно сводиться исключительно к «да» и «нет», поэтому они не хотели и герцогу принести клятву верности. К ним следовало применить суровые наказания; но мой отец выступал посредником между ними и правительством, так что в это время Рапп часто посещал наш дом, и я очень хорошо помню, как этот впоследствии столь прославившийся крестьянин со своей длинной чёрной бородой часто сидел за нашим столом рядом с моим отцом.
Известно, что впоследствии, после смерти моего отца, он отправился со своими единоверцами в Северную Америку и основал там собственную колонию под названием «Гармония» на принципах, представляющих собой смесь из теократической патриархальности и коммунизма. Эту раннюю колонию он затем сменил на другую, которую назвал «Экономия» и в которой умер в очень преклонном возрасте 7 августа 1847 г. Меня радует, что отец не проглядел даже первый зачаток необычного в этом человеке.
Мой брат Георг с Райнхардом в Маульбронне
Между тем мой брат Георг, как уже подробно рассказывалось, участвовал в революционной буре в Париже, был ранен, и по нему плакала гильотина.
Мои родители несколько успокоились, когда он, выбравшись из этих парижских бурь, встал на менее опасный путь дипломатии — поприще, которым он обязан земляку, вюртембержцу Райнхарду, впоследствии графу и пэру Франции[*]. Уже тогда он заключил с ним союз дружбы, остававшийся нерушимым до конца их обоих, хотя политические взгляды Георга часто сильно расходились со взглядами Райнхарда.
= = = = = = =
[*] Карл-Фридрих (Шарль-Фредерик) Райнхард (1761–1837), граф с 1815 г., пэр Франции с 1832 г. Выпускник Тюбингенского духовного училища. Работал домашним учителем. В 1787 г. отправился в Бордо, где начал интересоваться политикой, что отразилось в его «Письмах о революции во Франции, написанных с 23 июля по 2 октября 1790 г.». С 1791 г. член Общества друзей революции в Бордо. В сентябре приехал в Париж, где сотрудничал с Верньо и Ж.-Ф. Дюко, а также публиковался в газете «Moniteur universel». Первый секретарь французского посольства в Лондоне, затем в Неаполе; в 1795–97 гг. — посланник в Гамбурге. Познакомился с Якоби, Клопштоком, Вильгельмом Гумбольдтом. В 1798–99 гг. — посланник при дворе великого герцога Тосканского. Вследствие нескольких неудачных миссий был назначен генеральным консулом и резидентом в дунайских провинциях Турции, где в 1807 г. был пленён русскими войсками. В 1808 г. назначен посланником при Кассельском дворе. Поддерживал контакты с Гёте, братьями Гримм, князем Н. Г. Репниным. С 1813 г. опять в Париже, статский советник и директор канцелярии в министерстве иностранных дел. Во время Ста дней последовал за Людовиком XVIII в Брюссель; из-за семейных несчастий уединился в Фалькенлюсте. Арестован в апреле 1815 г. во Франкфурте как французский эмиссар, в июле 1815 г. уехал в Париж. В 1815–29 гг. — посланник при Немецком бундестаге и в вольном городе Франкфурте. Не симпатизировал системе Меттерниха, но одобрял её за то, что она способствовала миру. После Июльской революции 1830 г. временно исполнял обязанности министра иностранных дел, затем до июня 1832 г. был посланником при саксонских дворах.
= = = = = = =
Когда Райнхард стал посланником в Гамбурге, он сопровождал его туда в качестве личного секретаря. Он уговорил и друга Райнхольда, до тех пор служившего в голландской армии, приехать в Гамбург, и тот начал там свою дипломатическую карьеру как личный секретарь голландского посланника Абемара. Оба друга прожили там вместе с января 1796 до конца февраля 1798 г., только часть зимы 1797 г. мой брат Георг провёл в Париже, отправленный туда Райнхардом. О дальнейшей карьере Райнхольда уже упоминалось.
Весной 1798 г. Райнхард уехал с дипломатической миссией в Италию и неожиданно прибыл в Маульбронн вместе с моим братом.
Радость встречи после всех опасностей и блужданий была велика и умерила даже строгость моего отца, который, будучи убеждённым монархистом, всё-таки снова с любовью прижал сына-республиканца к своему отцовскому сердцу.
Серьёзное достоинство Райнхарда, вовсе не похожего на легкомысленного республиканца (он уже тогда выглядел как граф и пэр), его похвалы моему брату, завоевавшему в Париже любовь и уважение, рассказы о бурях, в которых он с полным самоотречением защищал и спасал жизнь друзей и чужих людей — всё это согревало отцовское сердце.
С Райнхардом была и его супруга; она была дочерью известного профессора Раймаруса в Гамбурге. Райнхард, которого в юности определили по теологической части, тоже некогда прошёл курс во всех вюртембергских теологических учебных заведениях — так называемых монастырях — и теперь жаждал показать своей супруге все монастырские установления, чтобы вместе с нею вновь пережить свои юные годы.
К сожалению, воспитанники монастыря как раз уехали на каникулы. Чтобы дать посланнице понятие об одежде, которую и её супруг некогда носил в этой школе, мой отец одел меня в рясу воспитанника, в которой я неожиданно появился в дверях и вручил г-же посланнице букет цветов. Посещение посланника с супругой продлилось несколько дней, мой брат, кажется, задержался дольше.
Для меня это были дни удовольствий, за которыми скоро последовали очень печальные дни.
Болезнь отца
Мой брат Георг нашёл, что внешне отец сильно изменился. Ему показалось, что эта некогда столь могучая фигура съёжилась, эти огненные чёрные глаза померкли; он поделился своей тревогой с братом Карлом и уехал с тяжёлым сердцем.
Действительно, отец начал хворать ещё за год до того, и недомогание проявлялось всё отчётливей.
То была хроническая болезнь желудка: в кардии[*] образовалось уплотнение, из-за которого вскоре туда перестала проходить пища, что сопровождалось частой рвотой. Моя мать была неутомима в уходе за супругом, и моя сестра Вильгельмина тоже редко отлучалась от его постели, потому что служила отцу секретарём и чтицей. Мы советовались со многими врачами, под конец позвали и того русского врача из Хайльбронна, который опять не преминул назначить свой гоголь-моголь; однако развились изнуряющая лихорадка и полное истощение. Мне тоскливо было ходить теперь одному к своим цветам и к брошенным отцовским деревьям; дома и в саду дела шли грустным образом, старых вороных продали, а Маттиас утратил бойкость и охоту шутить: он считал, что после давешнего ослиного пророчества в этом году наступит конец и его жизни.
= = = = = = =
[*] Нижнем сфинктере пищевода.
= = = = = = =
Вид отца пугал меня невообразимо; я боялся приближаться к нему и часто лишь тайком заглядывал с ближней стены монастыря, имевшей крытую галерею, в комнату, где стояла кровать больного. Он лежал в постели, окружённый аптечными склянками, бледный, отощавший до скелета, а моя мать часто стояла рядом на коленях, молясь.
Каждый новый врач только пугал меня, и я сбегал в цвингер монастыря, к моим цветам или к отцовским деревьям, которые, однако, скоро тоже начинали меня пугать, так что я часто возвращался от них на стену и тайком заглядывал в комнату больного, чтобы узнать, что там происходит.
Когда однажды вечером (уже смеркалось) я так смотрел с монастырской стены в окно комнаты, где лежал больной отец, то вдруг совершенно отчётливо увидел в комнате себя самого. Я увидел, что стою на коленях перед кроватью отца и держу его жёлтую, высохшую руку в своей. Я смотрел на отца; просветлённый взгляд его чёрных глаз был обращён на меня. Тогда я собрался с духом, поспешил в комнату, застал мою мать молящейся у кровати отца, самого себя я больше не увидел, но сам встал на колени и взял его руку, и он посмотрел на меня, как только что, просветлённым взором. С тех пор я часто входил в комнату больного, я больше не боялся умирающего существа, и мой отец тоже стал ко мне приветливее, потому что было принял мои редкие появления за недостаток сыновней любви, что не было верно.
Мои занятия без отцовского присмотра опять пошли небрежнее, и я опять сильнее попал под влияние природы. Тогда-то она и заронила в меня своё томление, свою печаль, а с ними и поэзию.
Во время болезни моего отца к нам в Маульбронн часто наезжал брат Карл. Тогда он был лейтенантом артиллерии швабского округа, дислоцированного в Людвигсбурге. Духовно и телесно он развился в самого симпатичного юношу, и отец за твёрдый характер и рассудительность, рано им проявленные, очень его ценил, с радостью предвидя в нём уже тогда единственную опору семьи после своей смерти, что полностью подтвердилось.
К этому брату и я уже тогда испытывал большое уважение и любовь, хотя наши натуры были очень различны. Он был весь — рассудок и математика, я — сплошная душа без малейшего расчёта. Мои поэтические опыты уже тогда часто становились мишенью его насмешек, причём он часто называл меня поэтом Коцебу — именем, одновременно отсылавшим к моей прежней болезни[*]. Но он был со мной исключительно добр и порядочен, и я во всём охотно его слушался, даже когда он требовал заняться числами и геометрическими уравнениями, что мне, безусловно, давалось с большим трудом и шло против моей натуры.
= = = = = = =
[*] «Kotzen» означает по-немецки «блевать».
= = = = = = =
