Возвращение в Маульбронн при появлении французов
Обеспокоенная мать больше не считала меня в безопасности в Книттлингене, столь близком к Пфальцу, так что по её инициативе книттлингенский почтмейстер упаковал меня в свою карету и за пару часов доставил, задорно трубя в почтовый рожок, в монастырские стены. Там эти звуки были большой редкостью, и все сбежались к карете; потому что думали ни больше ни меньше, как что прибыл командующий генерал из штаб-квартиры французов. Кажется, тогда она находилась в районе Пфорцхайма и подчинялась Дессе[*]. Мой отец отправился туда, чтобы выговорить у Дессе монастырю и оберамту защиту и неприкосновенность, но прежде, чем он добрался до места, обширные помещения монастыря заполнились французскими лёгкими конными стрелками (летучим отрядом), которые спешились перед жилищами, показавшимися им наиболее богатыми, и навязались там в гости.
= = = = = = =
[*] Жозеф-Мари Дессе (1764–1834) — французский дивизионный генерал от инфантерии.
= = = = = = =
Профессор в камине
Добрый профессор Майер не успел сменить белый колпак и шлафрок на чёрную магистерскую шапочку и фрак; французы застали его врасплох на кухне, когда он со своей дражайшей половиною, Терезой, спорил о ключах от кладовой, потому что желал отнести в кладовую ветчину из камина как из места, переставшего быть безопасным, для чего он уже поставил лестницу на плиту под камином. Тут, увидев через кухонное окно приближавшихся французов, он быстро бросил ключ от кладовой в бадью с водой и от страха и замешательства как мог быстрее залез по лестнице в камин и ещё успел оттуда крикнуть срывающимся голосом: «Они возьмут меня в заложники, так вы, Тереза, уж не выдавайте меня!» — «Чего? — крикнула она в ответ, — немедленно слезайте, я не выйду из кухни без вас!» В этот момент стрелки вошли в кухню, увидели на плите лестницу и спросили на ломаном немецком, что это значит, в то время как один из них начал трясти лестницу. Профессорша объяснила, что это нужно, чтобы достать для них коптящиеся там колбасы и мясо, и крикнула дрожащему мужу, вцепившемуся в лестницу: «Спускайтесь же с ветчиной и колбасами!» Тогда коротышка-профессор в колпаке и шлафроке медленно спустился, сперва бросив вниз (словно в своё оправдание) ветчину и колбасы. Комичная фигура слезающего заставила весельчаков-французов громко рассмеяться, они взяли его на руки, отнесли в стоявшую незапертой комнату и посадили, обнимая его и кланяясь, в его кресло, которое затем вместе с ним отнесли к столу, а также дали понять подошедшей под руку с офицером приветливой супруге, что они добрые друзья и не требуют ничего, кроме вина и колбасы. Однако г-жа Тереза не только принесла им это, но выудила ключ от кладовки из бадьи, велела разжечь под плитой огонь и приготовила гостям сытный обед из ветчины, колбасы и прочего. Профессорша и в остальном всегда охотно и щедро делилась, к огорчению супруга, и никогда не жаловалась на ущерб своему камину и кладовой, а только на ущерб чистоте полов в комнатах или своим скатертям и салфеткам, и сейчас её сильно огорчало единственно это.
Французы в оберамте
Меньше неудобств доставили французы прелатуре. Перед нею спешились около 24 стрелков, они взбежали по лестнице, но так же скоро спустились обратно, словно напуганные ужасным зрелищем.
На лестнице их встретила г-жа прелатша с совиной головой, и они сразу сбежали; остались лишь немногие, а большая часть отправилась напротив, в оберамт, где из эркеров выглядывали молодые девушки, широкие двери погреба как будто обещали им обилие вина, а дымящаяся труба — пищу.
Там уже все руки принялись за работу в кухне и погребе. Моя пугливая мать была готова отдать всё, после того, однако, как многое спрятала, что, опять же, лишь усиливало её страх и готовность делиться. У нас в нижнем этаже даже хранились сундуки с богатым имуществом от одного помещика-дворянина из Страсбурга, г-на фон Тюркхайм, которые он перевёз к нам через Рейн.
Но скоро стало ясно, что здесь не было намерения пограбить, и моя живая сестра Людовика, устав носить еду и напитки, придумала следующее: было бы прекрасно и наверняка понравилось бы брату в Париже, даже могло бы там принести ему пользу, если бы рулон красной шерстяной материи, который мать предназначила для обивки кресел, она раздала добрым французам на шапки — это так их порадовало бы, что они наверняка не стали бы интересоваться спрятанным.
Испуганная мать согласилась. Знатный отрез красной шерстяной материи разрезали для изготовления фригийских колпаков, в конце трапезы раздали обрадованным пьяным гостям в то время, как внизу им уже трубили к отъезду.
Вмиг они все собрались, оказались опять на конях и быстрым галопом покинули монастырь с другими своими товарищами к величайшему успокоению моей матушки и профессора Майера, но к моему огорчению; потому что это новое явление сердечно меня порадовало.
Sauvegarde[*]. Мнение о французах моё и моего отца. Мой брат Карл
= = = = = = =
[*] Охрана (фр.).
= = = = = = =
Мой отец вернулся на другой день из французской штаб-квартиры с sauvegarde — несколькими стрелками, а также с твёрдым обещанием генерала Дессе, что монастырь будет пощажён и защищён.
Тогда, хотя мне было уже десять лет, я ещё ничего не понимал в политике. И если я больше симпатизировал французам, чем австрийцам, это было вызвано только тем, что мой брат Георг жил во Франции и для Франции; к тому же французы были для меня чем-то новым. Австрийцы в неизменно белых мундирах понемногу мне наскучили.
Французы с их ломаным немецким, на котором они пытались со мной объясниться, причём я имел случай им помочь, казались мне более детскими и душевными; я скоро с ними освоился.
Их политические намерения меня не заботили. Поэтому стрелки, несколько недель квартировавшие в оберамте и других местах монастыря в качестве sauvegarde, доставляли мне большую радость и развлечение, так что я плакал, расставаясь с ними.
Об одном из них я мечтал потом много лет. Это был молодой человек лет двадцати с чем-то, с длинными чёрными усами, бледный, с угольно-чёрными глазами, черноволосый, всегда оживлённый, полный огня и одновременно кротости, игравший со мной, как ребёнок. На каком поле брани белеют сейчас его кости?
Мой отец, правда, всегда и с каждым французом вёл себя серьёзно, однако был покладист, никогда не придирался и не проявлял враждебности; их живость нравилась ему, но нация и её политическое поведение были ему отвратительны, как и пребывание среди них его сына Георга. У меня сохранился фрагмент письма, написанного им сыну в Париж, где говорится: «Теперь французы удалены из здешних мест. Сегодня всю ночь шло дело с ними, здесь был слышен гром пушек. Шанцы вдоль Неккара у Мангейма уже в руках немцев. Клерфе[*] перешёл возле Оппенгейма через Рейн и уже добрался до Альцай, причём французы понесли ощутимые потери.
= = = = = = =
[*] Ф. С. К. И. Клерфе (1733–1798) — австрийский полководец, с апреля 1795 г. — фельдмаршал и рыцарь Золотого Руна, главнокомандующий Главной армией на Среднем и Нижнем Рейне.
= = = = = = =
Вообще: мир! Мир лучше всего! Французская республика слишком много полагалась на кровопролитие, и этот поток крови однажды так разрастётся, что в нём потонет вся свобода. В конце концов вам самим всё это покажется страшным сном, который вам приснился. Сын мой! сохрани всё-таки в этой стране Твою немецкую кровь от химер!»
В другом отцовском письме к нему говорится: «Твой родной город Людвигсбург не может свидетельствовать о хвалёной храбрости Твоих французских друзей, в отличие от немецких. Горстка саксонских егерей и лёгкой кавалерии напала на французов в Людвигсбурге (1796), французский генерал Фримон[*] спрятался в нашем бывшем свинарнике (в здании оберамта). Саксонский стрелок "У кофейника" взял в плен целый стол французов, войдя в комнату с приложенной к плечу винтовкой и крикнув им: "Вы все — prisoniers[**]!" В трактире "У розы" драгун поймал военного комиссара с кассой в 30 тыс. франков.» –
= = = = = = =
[*] Морис Фримон — бригадный генерал наполеоновской армии.
[**] Пленные (фр.).
= = = = = = =
С другой стороны, однако, противоположный образ мыслей его сына Карла в то время сильно радовал моего отца. Тот деятельно продолжал военное образование в герцогской артиллерии как младший лейтенант. Когда 24 июня 1796 г. французские войска перешли Рейн, он впервые выступил против врага. Орудия, распределённые по укреплениям на Книбисе[*] и во Фройденштадте, оказались под угрозой захвата, потому что не имели собственных лошадей. Генерал Сен-Сир[**] 2 июля взял шанцы на Книбисе, после чего последовало поспешное отступление имперских войск. Благодаря быстрым и целесообразным распоряжениям молодого лейтенанта, сделанным с присутствием духа, эти орудия и повозки с боеприпасами были спасены для Отечества.
= = = = = = =
[*] Kniebis — горный хребет Шварцвальда высотой 960 метров.
[**] Маркиз Лоран де Гувьон Сен-Сир (1764–1830) — маршал Империи, дворянство получил от Наполеона. В июне 1796 командовал левым флангом Рейнско-Маасской армии. Благодаря его действиям левый берег Неккара был быстро захвачен и удержан.
= = = = = = =
Как я заболел
Мой отец решил отдать меня на воспитание в более крупный город, не желая возвращать в Книттлинген: тамошний своеобразный прецептор Браун всё сильней углублялся в толкование Апокалипсиса, что делало его психическое состояние всё подозрительнее в глазах моего отца, — когда на моё тело напала болезнь, длившаяся с большим упорством почти год. Я рос исключительно быстро, и, вероятно, как болезнь роста возникла необычайная раздражительность нервов моего желудка, так что всё, что я ел и пил, я извергал — то сразу, то через час. Советовались со многими врачами, но их искусство оказывалось бессильным перед этой упорной болезнью. Мне до сих пор непонятно, как я окончательно не погиб от средств этих целителей, зачастую совершенно бессмысленных, и причина, может быть, лишь в том, что мой желудок без всякого уважения немедленно выбрасывал из себя все их микстуры, порошки, лекарственные кашки и пилюли, так что они не имели времени совершить в нём свои чудеса.
Один из этих эскулапов распорядился, чтобы мне как можно дольше не позволяли принимать какую бы то ни было пищу через рот, а только ежедневно вводили клизмой разваренную овсянку вместо еды.
В прискорбные дни этого эксперимента меня, когда другие садились за стол, в качестве компенсации и чтобы прогнать мысли о еде, отправляли с Маттиасом кататься верхом. Мучение было тем горше, что я постоянно испытывал голод, так что по дороге часто тайком рвал с деревьев листья и ел их. Не знаю, сколько дней ко мне применяли этот метод, но он, естественно, чуть не довёл меня до голодной смерти: я больше не мог держаться на вороном, со мной случались обмороки и судороги, причём тот эскулап первым бросился за супом и яйцами всмятку и скормил мне их старым, природе соответствующим путём.
Пребывание в Бракенхайме
Особенно умелым в излечении моего недуга считали врача, жившего тогда в Бракенхайме, в пяти часах пути от Маульбронна, и поскольку там как раз имелся очень толковый преподаватель древних языков, местный декан Уланд (дядя поэта[*]), бывший племянником моего отца, меня на много месяцев отвезли туда.
= = = = = = =
[*] Поэт — Людвиг Уланд (1787–1862), поэт, литературовед, юрист и политик (депутат ландтага). С 1720 г. семья Уландов, сведения о которой имеются с XVI в., жила в Тюбингене. В 1804 г., во время учёбы в тамошнем духовном училище, Уланд познакомился с Юстинусом Кернером — студентом-медиком. К ним присоединились Густав Шваб и Карл Майер, и образовался так называемый швабский поэтический кружок. Как медиевист Уланд активно общался со своим единомышленником Йозефом фон Ласбергом, мужем сестры поэтессы Аннетты фон Дросте-Хюльсхофф.
= = = = = = =
При всём этом телесном несчастье я сохранил гибкость и бодрость, потому что мой недуг никогда не вынуждал меня лежать в постели, каким бы бледным и тощим он меня ни сделал. Я не находился в лихорадочном состоянии, которое могло бы меня изнурить, а бледным и тощим меня делал только недостаток питательных веществ, задерживавшихся во мне.
Настала весна, я наилучшим образом засеял и засадил свои цветочные грядки, когда меня отослали в Бракенхайм. Повторное расставание далось мне трудно, однако пребывание в доме декана Уланда мне облегчили приветливое обращение и общество его сына, почти моего ровесника. Его звали Эрнст, и с внешней серьёзностью[*] и сухостью он сочетал большую внутреннюю искренность и теплоту. Впоследствии мы снова встретились в Тюбингене, в университете, где мы жили вместе в так называемом новом здании. Это был самый порядочный, открытый, верный человек на свете. На горе всем знавшим его он умер молодым, ценимый как человек и врач, в моём родном городе Людвигсбурге.
= = = = = = =
[*] «Ernst» значит «серьёзный».
= = = = = = =
Моё выздоровление под действием средств бракенхаймского эскулапа продвигалось лишь по видимости или вовсе не продвигалось, недуг остался прежним; однако я сделал там лучшие успехи в изучении древних языков, потому что этот учитель принадлежал к наилучшим школьным преподавателям того времени. Он сочетал строгость с благосклонностью. Он часто водил нас гулять и купаться в свежих волнах Цабера, что было предписано мне для здоровья. Мне до сих пор мучительно вспоминать о пощёчине, которую я однажды получил от него. Тогда я почти уподобился мальчику, который «vox populi, vox Dei» перевёл как «голос тополя — голос Бога»[*], а ведь он был прав.
= = = = = = =
[*] Имеется в виду крылатое выражение «глас народа — глас Божий» (лат.); «populus» означает не только «народ», но и «тополь». Существительное, означающее «тополь», женского рода, но без сопутствующего прилагательного или притяжательного местоимения различить оба существительных невозможно.
= = = = = = =
Гора св. Михаила
Окрестности Бракенхайма были богаты романтическими местами для прогулок и путешествий, и часто мы выбирали их целью гору св. Михаила с её старой церковью, посвящённой архангелу Михаилу, и гостиницей капуцинов. С этой горы открывается вид прежде всего на области вокруг Неккара и длинную гряду Швабского Альба.
Отсюда видно множество городов, деревень и замков; но ещё больше, чем эта перспектива, нас всегда радовали два старых длиннобородых капуцина в их маленьких, украшенных цветами и картинками кельях или в монастырском саду, где они выращивали красивейшие цветы, возбуждавшие во мне тоску по моим цветам, которые я покинул в Маульброннском монастыре. Внутренность церкви свидетельствовала о её древности, потому что там было много колонн с капителями, выдававшими римское происхождение; говорят даже, что она была храмом Луны, потому что вблизи неё ранее нашли алтарь, посвящённый Луне.
При этом капуцины были весёлыми братьями, к чему им, вероятно, давала повод обильная виноградом гора, а также множество радостных компаний, которые прекрасной весенней порою приходили на эту гору из близких и далёких мест вместо прежних набожных паломников и на её вершине развлекались играми и танцами, едой и питьём. Капуцины с седыми бородами, в коричневых рясах часто принимали в этом живое участие, так что пастушок в долине был, по-видимому, прав, когда пел внизу:
«Поёт на горке птица,
Шумит зелёный лес,
А в нём монах резвится
И скачет до небес.»
Говорят, что на этой горе состоялся поединок святого Бонифация с дьяволом, в котором святому на помощь пришёл архангел Михаил; при этом архангел выронил из крыла перо, а святой потом основал здесь церковь, посвятив её Михаилу. Перо, долго сохранявшееся в церкви, якобы забрали оттуда во время Реформации; говорят, его тайно присвоил старый городской писарь из Штутгарта, перешедший из католичества в лютеранство. Напрасно монахи горы просили герцога Ульриха наказать городского писаря и вернуть священное перо; их просьба не была удовлетворена. Разгневанный этим, архангел Михаил наслал на Вюртемберг казнь многописания[*].
= = = = = = =
[*] Намёк на вюртембергскую бюрократию, а может быть, и на обилие литераторов в Вюртемберге.
= = = = = = =
Позднее, студентом, я однажды посетил эту гору с моим другом, поэтом Людвигом Уландом.
Стояли прекрасные осенние дни, когда Уланд вызвал меня из комнаты и дома письмом, где говорилось: «Что за великолепная осенняя погода! божество года словно говорит нам: придите, вы, не насладившиеся аркадскими радостями весны и лета, вы, для кого напрасно цвели деревья, благоухали розы! Палаты моих радостей не закроются для вас совершенно до тех пор, пока и вы не возьмёте из них своей доли. Ещё раз я распахну моё синее небо! Ещё раз велю моему солнцу дивно засиять. Мои гроздья созрели, мои виноградники открыты! Спешите в них, время дорого! Возместите упущенное! Не говорившие о любви в мае, говорите о ней теперь. И ваших милых я тоже ещё раз зову в сад. Девушки и юноши! Живите и любите!»
Мы вместе начали паломничество на гору св. Михаила из Людвигсбурга. Когда мы приблизились к увенчанной лозами горе, из открытых дверей церкви нам навстречу зазвучали пение и орган. Мы вступили в неё в очень благочестивом, романтическом настроении. Там мы услышали, что один из монахов поёт Евангелие по-немецки. В этом пении много раз встречались слова: «и когда они вкусили плодов виноградных»; однако монах каждый раз произносил «плодов свиноградных». Это нарушило наше романтическое благоговение, и мы, наконец, судорожно расхохотались, что вынудило нас срочно покинуть церковь, чтобы не мешать другим молиться.
Целью наших здешних путешествий были также романтические замки Штоксберг и Найпперг.
Первые детские естественнонаучные опыты
Учитель преподавал нам также и ботанику, стараясь расширить наши знания при помощи подобных прогулок; но я долго не мог пристраститься к такого рода названиям и классификациям цветов и трав, так что цветы, которых я не знал по имени, казались мне гораздо чудесней и милее, чем те, которым я умел, расчленив их и подсчитав тычинки, найти название, ничего не говорившее мне об их сущности. Все травы я предпочитал называть по-своему, обычно именами знакомых людей. Коротышка профессор Майер, его снежно-белая Терезия, смешной кучер Маттиас, напыщенный прелат Миг и его супруга с совиной головой, злобный прецептор Браун со своими сыновьями и дочерьми и т. д. числились в моей ботанической коллекции в качестве растений, в зависимости от их характера, и даже студентом на лекциях Кильмайера, даже ещё на экзамене я по ошибке называл растения некоторыми из этих придуманных мною обозначений вместо тех, которые им дал Линней.
Я никогда не ловил жуков и бабочек для мёртвых коллекций; они интересовали меня только своими превращениями. За последними я внимательно наблюдал, благодаря чему рано пришёл к предположению, что, как между гусеницей и бабочкой существует ещё промежуточное состояние куколки, так происходит и с людьми после смерти. Главным образом из этих наблюдений над природой позднее развилась моя вера в срединное царство — состояние, в котором человек, предоставленный себе, как гусеница, у которой только ещё развиваются бабочкины крылья, сперва вырабатывает крылья более высокой психе и созревает для неё. — Однако я рано с печалью узнал и неизбежность (я бы сказал, жестокость) природы, когда увидел жука, случайно упавшего на спину и не сумевшего встать на ноги, которого в этом беспомощном положении заживо растаскали муравьи. Впоследствии, когда я стал врачом, он часто приходил мне на ум при виде бедных, жестоко страдающих людей.
Здесь я тоже в часы, не предназначавшиеся для изучения древних языков, любил читать труды по естественной истории и описания путешествий, а именно, сочинения Бонне, Бертуха[*], Галлера, а кроме того, описания путешествий Кампе[**] и радость всех детей — его «Робинзона». Большего удовольствия, чем испытанное мною тогда при первом прочтении этой книги, до сего дня не доставила мне никакая иная книга. Рядом с этой книгой стояли «Тысяча и одна ночь», народные сказки Музеуса[***] и все те старинные народные книги — «Четыре сына Эмона», «Магелона», «Зигфрид» и др., — которые книготорговцы из Ройтлингена присылали в городок на ярмарку.
= = = = = = =
[*] Вероятно, имеется в виду Карл Бертух (1777–1815), немецкий журналист и писатель, автор «Заметок по пути из Тюрингии в Вену зимой 1805–1806 гг.» и «Дневника Карла Бертуха с Венского конгресса» (изданного только в 1916 г.).
[**] Иоганн Генрих Кампе (1746–1818), «Робинзон-младший. Книга для детей» (в двух томах, 1779 и 1780 гг.).
[***] Иоганн Карл Август Музеус (1735–1787), автор «Народных сказок немцев» в пяти томах (1782–1786).
= = = = = = =
Путешествие в Хайльбронн и чудо-доктор
Мои телесные страдания остались, как я уже говорил, и здесь почти на прежнем уровне. Я сильно исхудал, побледнел и вытянулся, однако по-прежнему не находился в лихорадочном состоянии и не стал слабее, чем раньше. После того, как меня и здесь закормили лекарствами, стало понятно, что хвалёный эскулап из Бракенхайма тоже не способен подобрать зелье против этого недуга. Напротив, тогда много было разговоров о чудесных исцелениях русского тайного советника д-ра Вайкардта, находившегося в Хайльбронне, бывшего лейб-медика императрицы Екатерины, который благодаря своим сочинениям стал известен как браунианец[*]. Теперь меня собирались привести пред его испытующие очи. С этой целью моя добрая мать приехала в Бракенхайм и одним прекрасным утром отбыла со мною в Хайльбронн в отцовской коляске с вороным под управлением Маттиаса.
= = = = = = =
[*] Сторонник концепции шотландского врача Джона Брауна (1735–1788), которую тот опубликовал в 1780 г. Около 1800 г. она стала очень популярна в Европе. Концепция сводится к тому, что здоровым может считаться только средний уровень возбуждения, поэтому все болезни лечатся либо стимуляторами, либо седативными средствами.
= = = = = = =
Мы остановились на рыночной площади, у матери барышни из Остерхольца (жены Штетинка, жившей там отдельно от мужа). Мы приехали ближе к полудню, и Маттиас сразу отвёл меня на открытую площадь перед ратушей, потому что в двенадцать часов козлы на художественных часах ратуши должны были боднуться, а ангел — протрубить двенадцать раз. Это было новое зрелище, особенно для Маттиаса, который, когда козлы с последним ударом часов начали бодаться, принялся подражать их движениям, мощно качнулся головой вперёд и так сильно толкнул проходившего мимо господина в красном сюртуке с отворотами в его горб, что тот не удержался и упал под стоявшую рядом телегу с товарами. По счастью, господин поднялся невредимым и быстро осмотрелся, опираясь на испанскую трость, в поисках причины своего падения; однако Маттиас поднялся ещё быстрее, чем этот господин, спрятался в стоявшей на площади толпе, а я остался, разглядывая как раз затрубившего ангела, словно не замечая больше ничего. Но на обратном пути мы с Маттиасом, к нашему величайшему смущению, обнаружили, что господин в красном сюртуке отправился прямиком к дому, в который мы возвращались и где жила г-жа фон Штетинк, позвонил там и почти одновременно с нами поднялся по лестнице, непрестанно отряхивая запачканный сюртук. Я думал, не лучше ли уйти, опасаясь, что он пришёл только, чтобы обвинить нас в своём падении; но Маттиасу хватило наглости крикнуть господину: «Позвольте-с! У вас спина совсем белая, чисто сахарная голова!» — причём он отряхнул благодарившему его господину горб, да ещё перед тем, как войти в комнаты, вычистил ему запылившуюся шляпу, а я тем временем поспешил вперёд в величайшем страхе, с колотившимся сердцем. Господин вошёл, и г-жа фон Штетинк приветствовала его как г-на тайного советника Вайкардта, представив ему мою мать и меня как причину, почему она позволила себе позвать его — мол, г-жа правительственная советница сильно устала с дороги, а её сыночек, как он изволит видеть, до крайности измучен и болен.
Я стоял в углу комнаты, тощий и бледно-синий, как столбик термометра, наполненного синим спиртом, и должен был теперь по зову моей матушки: «Кристиан, ты где?» — подойти к тайному советнику, который устроился на софе. Это был человек с большим горбом, высокой причёской, сверкающими серыми глазами и очень подвижными мышцами лица. Моя мать передала ему толстую пачку рецептов от врачей, лечивших меня раньше, он бегло просмотрел их, восклицая то «ужасно!», то «как раз наоборот!», то «смехотворно!», то «убийственно!», и наконец отложил пачку в сторону со словами: «Меня удивляет только, что ваш г-н сын до сих пор жив, хотя его и довели до призрачного вида!» Я возразил, что эти штуки из рецептов я скоро извергал назад, так что они не могли меня убить. «Вот и отлично!» — отвечал г-н тайный советник, громко смеясь. — Ну, то, что вам назначу я, — продолжал он, — останется при вас.» «Ах! — подумал я, — только не это, иначе я погиб!» — Человечек казался мне котом в сапогах, известным мне из старой сказки; вдруг я вообразил, будто, когда он упал под телегу, я видел у него сзади хвост. Я почувствовал себя совершенно сказочно и чудесно, когда он вытянул свои пальцы с довольно длинными ногтями, чтобы пощупать мне пульс, а затем раздвинул мне ими веки и своими серыми сверкающими глазами заглянул глубоко в зрачки, опираясь подбородком на золотой набалдашник своей испанской трости. У меня началось сердцебиение, от живота ко лбу прошла холодная волна, я увидел всех окружающих в образе зверей и вдруг без чувств упал на пол. «Это выраженная астения, — услышал я слова г-на тайного советника, когда очнулся, благоухая одеколоном, — и самой целесообразной диетой будут здесь гоголь-моголь и зёрна перца!» — А я их тут же вытошню, чтобы не умереть, подумал я про себя.
Тут г-н тайный советник прописал мне микстуру для ежечасного употребления и притирание для желудка, кроме того, он дал пространные рекомендации относительно диеты, в которой главную роль играли гоголь-моголь и зёрна перца.
Гоголь-моголем оказался напиток из чая, яичного желтка и вишнёвой настойки, истинно русский, как, вероятно, и название «гоголь-моголь». Зёрнышки перца следует глотать после каждого приёма пищи, сказал моей матери г-н тайный советник. «Это ужасная астения из-за слишком быстрого роста и больше ничего, — сказал он, — тут потребны только укрепляющие средства.»
Моя мать обещала во всём его слушаться, извещать его об успехе действия его средств и в дальнейшем советоваться с ним. Получив гонорар, г-н тайный советник откланялся очень дружелюбно, рекомендовав мне строгую диету и послушание и обещав непременное выздоровление. Поверьте, дорогая подруга, сказала г-жа фон Штетинк моей матери, этот человек исцеляет потрясающим образом: пациентов, которых собирались хоронить, он возвращал к жизни гоголь-моголем, и я уверена, что дорогой Кристиан через пару недель избавится от своего недуга благодаря медикаментам этого удивительного врача; а сейчас я приготовлю ему гоголь-моголь[сноска Кернера].
= = = = = = =
[сноска Кернера] Вайкардт родился в 1742 г. в Рённехай в окрестностях Фульды. Он был умным и просвещённым человеком, но как врач — слишком односторонним браунианцем. Он отправился в вольный имперский город Хайльбронн и там сделал бедным много добра. Сенат оскорбил его тем, что выделил ему квартиру как чужаку, так что он, недовольный, через несколько лет вновь покинул этот город.
= = = = = = =
Комментариев нет:
Отправить комментарий