Зимние игры мальчиков
Тогда в Людвигсбурге не было гимнастического зала, но просторная рыночная площадь и множество аллей давали достаточно места для физических упражнений, которые молодёжь изобретает сама собой, а зимой можно было отлично покататься на коньках по большому городскому озеру. В этом время оно становилось шикарным местом увеселения для всех сословий; помню молодого человека из Филадельфии, кажется, его звали Гебхардт, приехавшего в Людвигсбург навестить родственников, который тогда выделялся среди всех искусным фигурным катанием (любимое развлечение Клопштока и Уланда), потому что, катаясь, он описывал по желанию красивейшие геометрические фигуры — круги, треугольники, прямоугольники, — и соединял их в арабески и цветы на льду, словно скрипичным смычком вызывая из стеклянной поверхности звучащие фигуры.
Но и откосы аллей, и наклонные улицы города вдохновляли мальчишек на разнообразные виды санного катания до поздней ночи, часто уже при луне.
Наклонная улица от дровяного рынка до ворот дворцового парка через шоссе, ведущее в Штутгарт, под названием Каффееберг[*], тогда каждую зиму при хорошем снежном покрове становилась площадкой для сотен мальчиков с санками, которые, пущенные наверху, возле дровяного рынка, неудержимо проносились до самых ворот и караулки дворцового парка. Так однажды вечером я летел на санках, когда, к своему ужасу, вдруг увидел господина в самой чопорной придворной одежде, с орденами, шпагой и в шёлковых чулках, между ног которого проскочили мои неуправляемые санки, так что он сел мне на колени, и мы вместе проехали довольно длинный путь до ворот дворцового парка, на забаву множеству зрителей. Когда мы добрались до цели, этот господин был удивлён не менее, чем я. Это оказался тогдашний гофмаршал фон Бэр, человек слишком добродушный, чтобы дело могло иметь дальнейшие последствия; только с того времени катание с Каффееберга запретили.
= = = = = = =
[*] Кофейная гора (нем.).
= = = = = = =
Камера обскура при луне
Отец моих друзей по фамилии Бурнитц был дворцовым кастелляном и жил в Corps de Logis дворца, недалеко от комнат, где герцогу Карлу Александру[*] помогли погибнуть неестественной смертью, недалеко и от герцогской усыпальницы. Именно в этой части дворца, как я уже упоминал, ещё во времена герцога Людвига мы любили играть в войну. В её тишине и в рассказах о её привидениях было что-то мистическое, поэтическое (чего, вероятно, в нынешнее время она лишилась, когда в ней разместили окружное правительство). Тогда мои друзья Бурнитцы тоже часто увлекали меня туда. У них была большая переносная камера обскура, в которую мы тогда охотнее всего играли. Возле Corps de Logis имелось плато, обращённое в сторону Марбаха и так называемого леска Favorit с его маленьким замком. Туда мы чаще всего относили камеру обскуру и забавлялись изображениями замка Favorit, Эмихсбурга и каменных изваяний на крышах дворца, которые она ухватывала. Однажды мы решили, что можно сделать это и при лунном свете, и это будет ещё чудесней. Не без колебаний мы отнесли туда однажды лунной ночью камеру обскуру и установили её на плато перед дворцом недалеко от усыпальницы. Мы долго не отваживались заглянуть внутрь, наконец собрались с духом, приподняли занавеску и посмотрели; но в тот же миг нас охватил ужас, мы бросились наутёк, и каждому казалось, что он видел нечто ужасное.
= = = = = = =
[*] Карл Александр (1684–1737) — герцог Вюртембергский, генерал-фельдмаршал Священной империи. В 1712 г. принял католичество. После смерти наследного принца Вюртембергского Фридриха Людовика стал герцогом Вюртембергским. Пытался осуществить государственный переворот против протестантизма, официальной религии Вюртемберга, и сословного представительства (ландтага). В ночь, когда должен был состояться переворот, герцог скоропостижно скончался. Возможно, его тайный советник по финансам, еврейский банкир Йозеф Зюс Оппенхаймер, участвовал в заговоре; кроме того, применённые Оппенхаймером меры ограничили финансовую независимость земельных представительств. Поэтому после смерти герцога Оппенхаймер был казнён. Его труп вывесили в клетке на всеобщее обозрение. Первое, что сделал наследник Карл Евгений, вступив на престол по достижении совершеннолетия, — похоронил Оппенхаймера.
= = = = = = =
Время моей конфирмации
Во мне христианская вера, к сожалению, тоже не сильно укрепилась, и краткий ответ «я христианин», данный на краткий, случайно доставшийся мне в церкви при торжественной конфирмации вопрос «какой ты веры?», уличил меня во лжи: ведь я ещё совсем не был христианином. Однако я не был лишён веры. Я не верил в уничтожение после смерти, а верил в пифагорейское переселение душ, которое распространял также на зверей, потому что сильно их любил. На это навели меня наблюдение за метаморфозами насекомых и чтение трудов этих древних философов.
Но важней всего для меня было, что на церемонию конфирмации я должен был надеть фрак. Я до тех пор в жизни не носил фрака и на этот раз не стал его надевать, хотя моя мать, чтобы принудить меня, призвала на помощь своего генералиссимуса — моего дядю, советника ландшафта Кернера. Это не помогло: к изумлению всего Людвигсбурга я появился в церкви на торжественной церемонии в сюртуке.
По счастью, ортодоксальный специал Циллинг к тому времени умер; уж он-то не дал бы мне конфирмации без фрака и чёрного плащика.
Вскоре затем началось обсуждение, на кого меня учить. Моя мать вынуждена была сильно ограничивать себя из-за сократившихся средств: родители уже сильно потратились на высшее образование для трёх братьев; тогда опекун моей матери, писарь амта Хойглин из лучших побуждений возымел мудрую идею выучить меня на кондитера: это-де весьма прибыльное занятие, а поскольку я умею рисовать, писать красками и рифмовать, то скоро сделаю успехи в изготовлении и изобретении конфет и сахарных фигурок, чем кондитер Бехтлин, каким бы хорошим учителем он для меня ни оказался, из-за своих теософских заскоков до сих пор слишком пренебрегал.
Это он твердил моей доброй матушке до тех пор, пока и она не начала требовать от меня согласия на этот план. В тоске я обратился к моему старшему другу Концу, написав ему в Тюбинген (где он между тем сделался профессором эстетики), и тот ответил: «Нет, кондитером Вы у меня не станете!». И я настоял на этом. Если бы я согласился на этот план, у меня, по крайней мере, был бы очень оригинальный и ничуть не прозаический учитель. Этот человек принадлежал к тогдашним людвигсбургским оригиналам. Он создал собственную теософию, всё время говорил о прохождении человека через четыре стихии, о его приходе к совершенству через пробуждение к свету, о престоле Бога на солнце и его бракосочетании с планетами, о звёздах как будущем месте жительства пробуждённых к свету людей, которое им предоставляет Иисус Христос через свою жилконтору. Может быть, там я раньше пришёл бы к теософской вере, но пока этому не суждено было произойти.
Но я ничего не имел против, когда мне затем сделали предложение стать купцом и поступить в контору герцогской суконной фабрики в Людвигсбурге, где я одновременно мог изучить изготовление сукон.
Это оказалось большой ошибкой; ведь я так же мало годился в купцы, как в математики, и моя склонность скорее давать, чем брать делала меня неспособным к роли купца; но я смирился с этим в первую очередь потому, что не хотел больше вводить свою мать в большие расходы.
Моё пребывание в конторе суконной фабрики в Людвигсбурге
Так что меня отправили в контору тогдашней герцогской суконной фабрики в Людвигсбурге. Когда я стал в ней учеником, там уже находилось несколько молодых людей старше меня. Самым старшим был сын моего бывшего учителя в Книттлингене, прецептора Брауна, по имени Фридрих, о котором я упоминал выше. Он здесь уже приобрёл компетенцию конторщика и коммивояжёра и совершил по поручению фабрики, которая тогда часто отправляла свой товар на ярмарки в Бергамо и Синигалью, несколько поездок в Италию. Из одной такой поездки он привёз сына богатого бергамасского купца по фамилии Джероза, чтобы тот заодно изучил в Людвигсбурге немецкий язык.
Ещё в этой конторе находились богатый сын одного купца из Лара по фамилии Мартин и штутгартец Мюллер. Среди всех этих молодых людей царила величайшая испорченность. Браун был очень красивым юношей, ладным и ловким в купеческой работе; он владел многими живыми языками, включая новогреческий, грамматику которого позднее опубликовал, и, как я уже раньше отметил, обладал исключительно красивым почерком. Он весьма успешно ухаживал за дамами и девицами, но нас по большей части развлекал своими скандальными любовными приключениями в Италии. Он был сильно привержен вину, и напрасно отец в каждом письме приводил ему места из Библии, осуждающие возлияния. Впоследствии, после женитьбы, которая могла бы привести к большому счастью и принесла ему земные блага, он стал очень несчастным из-за этой страсти; он рано умер.
Итальянец Джероза выглядел грязным и жёлтым, словно вырезанным из мыла, да и гораздо старше своих лет, у него были чёрные, как смоль, волосы и такие же глаза. Он был ленив, его тело раздулось и отяжелело от хвори, которую он, видимо, привёз с собой из Италии. Он был добродушен, когда его оставляли в покое, но мог, если только его раздражить, вспыхнуть, как бешеный, и с перочинным ножиком или ножницами гоняться за кем-нибудь по всему дому, угрожая его убить. В таком гневе его глаза в тёмных коридорах часто вспыхивали огнём, как у кошки. Но его хворь постепенно усиливалась, на шее и груди у него открылись язвы, он раньше, чем я, покинул контору и с совершенно подорванным здоровьем вернулся в Бергамо.
Молодой человек из Лара обладал на редкость вытянутой, тощей фигурой, бледным лицом и большим, толстым спереди носом, всегда словно вздутым и покрытым красными бородавками. Свои жёлтые волосы он завивал в локоны и пудрил. Он всегда поддерживал свой костюм в полной чистоте и галантности и скоро оказался впутан в роман, дававший повод к порою забавным, но и скандальным сценам. Он тоже ни о чём не говорил, кроме как о любви и вине. Не знаю, что с ним стало потом.
Третий, по фамилии Мюллер, из Штутгарта, был исключительно слаб, но при этом одержим тщеславием и жаждой нравиться женщинам. Свои чёрные волосы он каждый день искусно укладывал спиралевидными локонами, для поддержания которых всегда носил при себе зеркало и щипцы для завивки. Он был мишенью для насмешек остальных. Они часто писали ему записочки от имени женщин, назначавших ему свидание; он приходил в указанное место, где встречал не их, а других в женской одежде, которые дразнили его и под конец раскрывали ему обман. Пока я ещё работал в этой конторе, он на свои малые средства приобретал некоторое количество сушёных слив, надеясь нажить большое богатство их продажей в Америке. Он и на самом деле отправился в это выдуманное им сливовое Эльдорадо и, говорят, умер там в нищете.
Директором герцогской суконной фабрики и начальником конторы был исключительно порядочный, строго религиозный человек, словно воспитанный на принципах гернгутеров; однако он был слишком добродушен, слишком слаб — он, конечно, видел испорченность своих подчинённых, но не имел решимости с нею покончить, особенно потому, что первый приказчик Браун был для него незаменим при итальянских сделках; а от итальянца и Лара он получал хорошую плату за стол, которая ему очень нравилась.
Домашние неприятности часто сильно его угнетали; фабрика тоже не хотела расцветать под его руководством, как надеялись, о нём стали думать дурно, подвели его под следствие, и он дожил до того, что руководство фабрикой, хотя он продолжал на ней служить, было передано человеку, которого он нанял коммивояжёром (это случилось позже) и который, будучи, правда, умнее него, под конец приватизировал всю фабрику и сколотил состояние при помощи осторожности и предприимчивости. Теперь оба уже умерли.
К таким, как было описано, людям меня тогда и определили. Мне пришлось постоянно находиться среди них, есть и спать вместе с ними. Мне пришлось выслушивать их неизменно безнравственные, пошлые разговоры; все они были старше меня по должности, я вынужден был принимать от них поручения и никогда не имел права им возражать.
Моё главное занятие в первые годы заключалось в том, что я с утра до вечера, сидя на нижних перекладинах рамы для просушки сукна под сводами перед длинным столом, на котором громоздились новые, принесённые с фабрики сукна, шил для этих сукон мешки из цветной льняной мешковины, клал их туда и зашивал посредством шпагата и длинной иглы. Время от времени это занятие прерывалось изготовлением карточек с образцами и копированием писем.
Эта работа стала бы мне несносна (ведь она была не лучше работы заключённых по соседству; тюрьма тоже соединялась с этой суконной фабрикой, как и сумасшедший дом), если бы я вскоре не научился думать за этой работой о чём-то совсем другом. Мои руки механически выполняли её, в то время как я сочинял всевозможные стихи, которые записывал на листках, спрятанных под сукнами, а в свободное время перебелял. Так возникли целые книги стихов, которые я частью раздарил, частью предал огню. Из этих стихов моей ранней молодости сохранились лишь немногие. При всей их слабости они всё-таки напоминают о том, как делали для меня терпимыми и даже приятными дни, которые иначе стали бы невыносимы.
Но так же, как именно страдание и горе, именно тяжёлое положение располагают к шутке и юмору, так моя поэтическая продукция здесь очень часто получалась шутливой и сатирической. Таков был, например, целый эпос в стиле Блюмауэра[*], слишком озорной, чтобы не предать его вскоре огню; другие сочинения этого рода тоже не сохранились.
= = = = = = =
[*] Вероятно, имеется в виду австрийский сатирик Алоис Блюмауэр (1755–1798).
= = = = = = =
Сатире и юмору я давал выход и в прозе. Так, например, я стал автором мистификации, которая всё ещё ходит по рукам в Отечестве и некоторые выражения из которой вошли в пословицу. Её уже несколько раз перепечатывали без моего ведома и не указывая имени сочинителя, которое отсутствовало и в моей рукописи.
Эта мистификация заключалась в мнимом послании некоего покойного, весьма уважаемого человека, чей своеобразный стиль я в своём сочинении постарался по возможности перещеголять. Считаю своей обязанностью признать моё авторство, поскольку публика до сих пор думает, будто это послание в самом деле написано тем человеком, и публично заявляю здесь, что оно не имеет к нему ни малейшего отношения, а является единственно моей юношеской проказой. В нём говорилось:
«От камерального советника и погребщика[*] Икс в Х. нижайшее и скорбнейшее донесение о в него нарочито метившем, смертельном покушении на убийство, а именно, при коем его, ночью следовавшего так называемым Транспирационным, в просторечии Потным, переулком по герцогским делам, два или дюжина законспирированных чудовищ в клобуках посохом, в просторечии забориной, или неким иным законспирированным орудием убийства придавили к земле, и ему был отравленным ножом разбойно отделён от головы сообразный его должности шёлковый чехол для волос, alias косички.
= = = = = = =
[*] Keller, букв. «погреб» — несколько неловкое обозначение должности управляющего государственным имуществом на подведомственной территории (Kellerei) в Вюртемберге до реформы 1806 г. «Погребщик» отвечал за сбор налогов на своей территории.
= = = = = = =
Ваша герцогская светлость!
нижайше и скорбнейше осмеливаюсь спешно и незамедлительно информировать о собственно меня касающейся, едва не окончившейся прискорбием и ужасным образом произошедшей фатальности.
Вчера, в день Oculi (Глазное воскресенье)[*] я следовал по герцогским делам, ничего не опасаясь, в час ночной местным Транспирационным, в просторечии Потным, переулком, когда внезапно и молниеносно два или дюжина законспирированных чудовищ в капюшонах посохами, в просторечии заборинами, или иными смертоносными орудиями из стеблей свиноягодника[**] на местной дороге (которая, apropos, нуждается в репарации, ибо уже anno 1789 в тогдашнюю холодную зиму была сильно руинирована обрушением каменной, anno 1780 сооружённой здесь стены виноградника), коварным, равно как воровским и в высшей степени разбойным образом спешно набросившись на меня сзади, противно почтению, морали и религии, осыпая меня сзади тумаками, простёрли меня на земле и своими четырьмя конечностями, облачёнными в тяжёлые сапоги, словно на свином или телячьем пузыре, из которого желают выпустить воздух, изо всей своей силы, телесной и жизненной, прыгали на мне своим чугунным весом и мой, сообразно должности шёлковый, чехол для волос или косички купно с принадлежностями отделили от головы ножницами, косой, серпом, топором, бритвой или каким иным остро заточенным и, как я с беспокойством подозреваю, возможно, даже отравленным орудием насилия, вслед за чем, оставив меня разбитым и чуть живым на вышеупомянутой нуждающейся в репарации дороге, в залитой нечистотами колее, стремительно почапали прочь. Чтобы не предстать пролившим человеческую кровь противно морали и религии и, чего доброго, не превзойти жестоковыйностию вышецитированных чудовищ, я при таковой фатальности держался совершенно страдательно и пассивно и не употребил мою обильно украшенную латунью трость, которую всеподданнейше вышеназванные чудовища, или полевые разбойники, крутя, кощунственно исторгли из моих рук купно с моим, серебром покрытым, курительной трубки турецким чубуком из морской пенки, а вслед за тем ею, в её качестве моей собственной трости, ещё дважды ударили по щекам. А что за персоны были те вышеназванные разнузданные и распряжённые чудовища, того я сведать не смог, несмотря на все осведомления.
= = = = = = =
[*] Oculi, или Глазным воскресеньем, называется у католиков третье воскресенье поста, потому что в этот день служба в церкви начинается со слов «Oculi mei semper ad Dominum, quoniam ipse evellet de laqueo pedes meos» («Очи мои выну ко Господу, яко Той исторгнет от сети нозе мои», Псалом 24).
[**] «Свиноягодник» — черника кустарниковая.
= = = = = = =
Всеподданнейше известить Вашу и т. д. об этой весь свет возмущающей, потрясающей и оскорбляющей, притом в исключительно революционно-французском вкусе выдержанной фатальности alias происшествии счёл я своим долгом и обязанностью подданного, с чем и остаюсь по гроб хранящим глубочайшую верноподданность,
Вашей и т. д. преданностию и покорностию обязанный, пребывающий в крестцовых и спинных страданиях, равно как скорбящий и смиренный Икс в Х., 1 апреля 1800 года.»
Не было недостатка и в политических стихотворениях. То было время всеобщего угнетения и унижения, о котором здесь нет нужды распространяться.
Положение, в котором я находился на этой фабрике, имело для меня так мало привлекательного, что я думал: сидящему в крепости Асперг политическому заключённому по сравнению со мной можно позавидовать. Там, думал я, можно было бы в покое, не занимаясь при этом шитьём, взаперти, в комнатке, пусть даже и на цепи, читать и сочинять, а ведь для меня не было занятия милее. Поэтому естественно, что я без страха и в радостном ожидании, что за это буду вознаграждён пребыванием в крепости Асперг, столь прекрасным в моём понимании, сочинял весьма предосудительные политические стихотворения — юношеская вспышка, по счастью, не вызвавшая пожара. Они не имели никакой поэтической ценности, и я сам их уничтожил. Должен признаться, они совсем никуда не годились. Однако некоторые стихотворения того времени, не сатирического и не политического содержания, которые у меня нашлись, я здесь публикую. В них вы ещё встретите отзвуки стихотворений Клопштока, Хёльти, Гёте, с которыми я часто тайком знакомился во время шитья, — отзвуки, которые, однако, пропали, когда позднее во мне проснулся мой собственный тон, и немецкая народная песня, которую я впоследствии узнал, тоже вытеснила их из меня.
Отроческие стихотворения
На смерть ребёнка
То, что вы качали, целовали,
Верьте, ангел был, а не ребёнок!
Ангелы не для земли родятся,
А для неба.
Лишь на два короткие мгновенья
Сходят тихо ангелы на землю,
К людям, чтоб их дом родному небу
Уподобить.
Так смотрите вслед с тоскою тихой:
Ангел ваш на родину вернулся,
В дом, что ради вас в слезах однажды
Он покинул.
Магнит
Глянь, как железо,
Прочно магнитом,
Над ним висящим,
Влекомое ввысь,
Стремится к нему!
И, поднимаясь,
Тянется, хочет,
Слиться, взлетев,
С ним
Воедино.
Так над мирами
Всеми подвешен
Магнит, который
Любовью зовут.
И восстаёт
С томленьем душа,
Хочет свою
Оболочку прорвать,
Чтоб из неё
Взлететь и слиться
С любовью
В одно.
В болезни
Падай, хрупкий посох мой!
Гибни, тело! Мне тебя не надо!
Звёзды, лейте бледную прохладу
На могилу жизни молодой.
И твои седины, мать!
Розы, а не траур пусть венчают:
Тем, кто жизнь в расцвете дней кончают,
Радостней и легче отлетать.
Божье дыханье
Чья это ласка
Сердце пригрела?
Шепчет ли тихо
С запада ветер?
Или то солнца
Луч уходящий?
Что это было?
Это святое
Божье дыханье,
Он это, Он:
Так Он с любовью
Целует детей.
Божье дыханье!
Коснись и меня!
Божье дыханье!
Ты ведь целуешь
Даже червя —
Даришь ему
Во прахе блаженство.
Так что прошу,
Святое, повей
В пламя моей
Юной души
Миром, прохладой!
На смерть монахини
Да! пропал цветок из чащи,
Одиноко до поры
Ярким пурпуром сиявший
В храме сумрачном горы.
Над ущельями без света
Там вблизи небес он жил,
Скрыт от взглядов, для букета
Никому не послужил.
Но заметил, пролетая,
Ангел тихий свет средь скал
И, венок Творцу сплетая,
Для него цветок сорвал.
Жаворонок[*]
= = = = = = =
[*] По-видимому, дань Клопштоку (нерифмованные строфы со строго заданным ритмом наподобие античных). Схема:
= - = - - = -
= - = - - = -
= - = - - = -
= - = - - = - =
Последний стих — гликоней. Три первых представляют собой первую половину малого асклепиадова стиха (= - = - - = = - - = - =) с дополнительным безударным слогом в конце. Таким образом, налицо подобие урезанной второй асклепиадовой строфы.
= = = = = = =
Солнце красит всё небо
В цвет и алый, и жёлтый,
Шепчет ветер, у жницы
На венке шевелит цветы.
В ясном золоте утра,
То и дело ныряя
В тучки сизые, звонко
Быстрый жаворонок поёт.
Ветер, он восклицает,
Унеси меня в небо!
Свет! ты сверху приходишь,
Где, скажи, мой отец живёт?
Где? я крылья расправлю,
Обниму его крепко;
Тучки! ветер! скорее
Ввысь, навстречу его любви.
Звёзды-близнецы
Ввысь взгляните: в синеве эфира
Две звезды лишь посредине мира
Из всего сверкающего круга
Смотрят, улыбаясь, друг на друга.
В чёрный час, когда на крест злодеи
Своего Спасителя воздели,
Крикнул он в преддверье вечной ночи:
Что же ты меня оставил, Отче?
Смотрит вниз Отец с престола славы,
Видит раны и конец кровавый,
Видит муки сына, и от боли
Две слезы роняет поневоле.
Две из них по небу покатились,
Посреди него остановились,
Превратились в ясные светила,
С христианами теперь их сила.
Песня садовника
Пастух поёт что надо
Внизу среди полей,
Под эти звуки стадо
Пасётся веселей.
Я пастырь, как и он,
И песенку свою
Цветам, присев на склон,
Для отдыха спою:
Откройте солнцу глазки,
Оно вернулось к вам,
Смотрите, сколько ласки
Оно несёт цветам.
Дышите и тянитесь
К родным его лучам,
Оно вам мать, и снитесь
Вы солнцу по ночам.
Пусть мать к отцу за горы
Спешит с улыбкой прочь,
Рассвет настанет скоро,
А я при вас всю ночь.
И звёздочки-сестрицы
С небес на вас глядят,
И светят вам на лица,
И с вами говорят.
О звёзды, слишком скоро
Не покидайте нас!
Цветы не сводят взора
С прекрасных ваших глаз.
И к вам в эфир стремятся,
От почвы рвутся прочь,
Они ведь ваши братцы,
Спуститесь им помочь!
Увы, цветы! Надёжно
Вас держит шар земной,
Вам, звёзды, невозможно
Эфир оставить свой.
Но звёзды шлют росою
Вам слёзы с высоты;
Дыханьем и красою
Ответьте им, цветы!
Комментариев нет:
Отправить комментарий