Смерть отца
Мой отец всё больше терял силы и скоро сам перестал надеяться на выздоровление. Мужа своей дочери, пастора Целлера, тогда служившего в Вирнсхайме близ Маульбронна, он часто посылал за советом к далеко жившим врачам.
За пару недель до смерти он придумал, как приятно отблагодарить его за это. В его собрании живописи (как уже упоминалось) был поколенный портрет в натуральную величину, очень хорошо написанный маслом по доске; он представлял Цимона в тюрьме, которого кормит грудью его дочь. Он послал его зятю, сопроводив следующими строками:
«Вы по доброте душевной старались спасти меня из плена болезни; примите за это на память этот символ любви к родителям. Сохраните его и думайте о том, что милосердному ангелу смерти удалось, наконец, то, чего не смогла ваша сыновняя любовь.»
За несколько дней до смерти он продиктовал своему писарю прощальное письмо к жене и детям. Пусть выдержка из него будет помещена здесь.
«Дражайшая супруга!
В твоей жизни ты выказала мне много любви, и на краю могилы я благодарю тебя. Прошу тебя так сильно, как только могу, не огорчайся слишком моею смертью, веди себя как разумная христианка и подумай, что ты не можешь противиться Провидению. Так было нужно, и только Бог знает, почему — и это наверняка хорошо.
Я желаю, чтобы после моей смерти ты переехала обратно в Людвигсбург. Там родные, друзья и знакомые скрасят тебе одиночество.
Если ты будешь жить экономно, а так и будет, я надеюсь, что ты сможешь прожить на имеющиеся средства и пенсию из кассы для вдов. Пусть у Его герцогской светлости для тебя попросят пенсии; потому что я служил 30 лет, а должность оберамтмана не такова, чтобы многосемейный человек без большого состояния, действующий строго и бескорыстно, мог нажить себе на ней состояние: слишком велики расходы![сноска Кернера]
= = = = = = =
[сноска Кернера] В то время, когда мой отец вступил в должность оберамтмана в Людвигсбурге, за всякую службу полагалось отчислять в частную кассу герцога Карла некоторую сумму, мой отец тогда перечислил солидную сумму в 6500 флоринов. Позднее он лишился ещё 4 тыс. флоринов, ссудив их друзьям. Моя мать после его смерти ходатайствовала о пенсии, но не получила её, а касса для вдов — та, что в Ханау, — на которую понадеялся мой отец, вскоре обанкротилась.
= = = = = = =
Когда моё тело охладеет, разрешаю провести его вскрытие ради моих детей; а после этого следует одеть его без каких-либо украшений и савана в синий шлафрок, который я недавно получил от моей дорогой жены. Гроб, в который его положат, должен быть сделан из ели и выкрашен в коричневый цвет. С моей коляски следует снять верх, прикрепить к ней большие козлы и поставить на них мой гроб в пять часов утра, когда и следует произвести моё погребение.
Никто не должен сопровождать меня к могиле, кроме моих сыновей, моего зятя и г-на профессора Майера. Для несения гроба от кладбищенских ворот до могилы следует нанять восемь бедняков и вознаградить их за это. Не следует произносить никакой траурной речи, ни в церкви, ни у могилы, а только тихо прочитать на ней "Отче наш".
На следующем собрании амта следует поблагодарить его предводителей и граждан за доверие, которым они меня дарили во время руководства амтом, и заверить их, что моим намерением всегда было способствовать благополучию амта, хотя в существующих условиях я смог добиться лишь незначительных успехов.»
Каждому из детей он адресовал в этом прощальном письме слова поучения и любви. Обо мне сказано:
«У меня тяжело на душе от того, что я больше не могу о тебе заботиться. Твой дядюшка будет тебе вместо отца; слушайся его и свою мать. Достигнуть счастья в свете ты можешь только добрым поведением и усердной учёбой. Выбери профессию, которая тебе понравится. С тяжёлым сердцем я расстаюсь с тобой! Бог да благословит тебя!» — Далее он заключал: «Моим братьям и сёстрам, родне, друзьям и знакомым приношу свою искреннюю благодарность и вверяю им мою дорогую жену и детей. Наконец, предаю дух мой в руки всеблагого Бога!».
Незадолго до своего смертного часа он ещё принял в присутствии моей матери святое причастие. Он взял святую облатку, но уже не смог её проглотить; тогда моя мать взяла её у него изо рта и съела с молитвой и слезами.
Его похороны были устроены, как он завещал. Вместо памятника на его могиле посадили плодовое дерево из его древесного питомника. Затем в доме воцарилась мёртвая тишина. Я искал убежища среди отцовских деревьев и своих цветов. Печаль матери делала меня ещё печальнее; я избегал её, пока, наконец, продажа лишних предметов домашнего обихода и приготовления к отъезду в Людвигсбург не вернули подвижную юную душу к заботам и волнениям жизни. Я достиг тринадцатилетия.
Возвращение в Людвигсбург
Так что мы вернулись в мой родной город Людвигсбург, но без отца. (Это был 1799 год.)
Благодаря тому, что герцог Фридрих со своим роскошным двором выбрал Людвигсбург летней резиденцией и там находилось больше военных, чем прежде, Людвигсбург приобрёл несколько более оживлённый вид; но и этого не было достаточно, чтобы по-настоящему оживить длинные улицы и широкие площади, и часто проходило много времени, пока, глядя в перспективу такой улицы, вы замечали в ней более-менее солидную группу людей; часто лишь на самом горизонте такой улицы, как фигуры в театре теней, проскальзывали парихмахер Фриболин или толстый колодезный мастер Кемпф. Блестящий двор и военных можно было видеть главным образом в аллеях и на дворцовых территориях. Город хотя несколько наполнился, но вызывал более тревожное чувство.
Мы снова поселились на рыночной площади, в верхней четверти аркад напротив оберамта, где теперь устроено несколько школ. Тут нас ждало много мучительных воспоминаний и лишений, особенно мою добрую мать. Весь её дом состоял теперь из моей младшей сестры Вильгельмины, меня и служанки; потому что, как уже упоминалось, моя старшая сестра Людовика ещё при жизни отца вышла замуж за священника в городе Вирнсхайм оберамта Маульбронн.
Не было больше никакого сада, никаких лошадей, никаких собак.
Старый кучер Маттиас горевал, расставаясь с нами; он получил место лесника в лесах под Маульбронном.
Красивые картины маслом, принадлежавшие отцу, были распроданы по бросовой цене.
Насколько тихую жизнь мы вели в эти годы, настолько беспокойна была тогдашняя жизнь моих братьев Карла и Георга, двигавшихся в противоположных направлениях, что часто становилось тяжкой заботой для моей пугливой матери.
Мой брат Карл в 1799 г. и моя школьная и детская жизнь в этом году
Мой брат Карл после смерти отца (1799) принимал деятельное участие во многих боях против французов на границе у Зинсхайма в качестве лейтенанта батареи и вернулся в Людвигсбург, где у него была собственная квартира рядом с арсеналом.
Однако поход 1800 г. не позволил ему пожить спокойно: он должен был участвовать в нём в составе имперского контингента вместе с австрийцами, и ему уже дали самостоятельное поручение — транспортировку орудий и боеприпасов по Дунаю. Его задачей было перемещать обоз сообразно с боевой обстановкой и обеспечивать доступность припасов.
«Если уже ранее, в малозначительных ситуациях (пишет о нём один из товарищей по оружию) он обнаружил верный глаз и зрелое суждение, то теперь, во время нынешней кампании, эти свойства в сочетании с таким сокровищем, как основательные знания, проявились действенно и более отчётливо. В её ходе он был назначен старшим лейтенантом артиллерии.»
Мой брат Георг в Италии
Годы 1798 и 1799 мой брат Георг провёл в Италии, выполняя многочисленные важные поручения и миссии под началом министра Райнхардта. Как комиссар французского правительства он долгое время жил во Флоренции, где его работа была связана с тогдашними делами Тосканы. Тогда в стычке с повстанцами, в которой он принял участие только из любви к опасности, ему разрубили саблей плечо.
Он также был послан в штаб-квартиру генерала Бонапарта, где тот пригласил его к столу. Очень интересна сохранившаяся запись о последнем, которую он сделал, вернувшись, в своём дневнике:
«Великий, воспеваемый Европой и потомками герой! И ты стал ничем, и ты станешь ни чем иным, как человеком, не сделавшим того, что должен был, не ставшим тем, чем он мог стать для всего человечества!» –
Однако ему хотелось отправиться с Бонапартом в Египет в 1798 г. Уже было подано ходатайство Бурьенну и генералу Шампьонне, и Бонапарт собирался взять его с собой, когда Райнхард убедил его отказаться от этой идеи.
В путешествии по Италии он сопровождал сестру Бонапарта Полину, тогда ещё генеральшу Леклер.
О своём пребывании в Италии в 1799 г. он оставил следующее сочинение:
На берегах Анио[*]
= = = = = = =
[*] Георг употребляет латинское название реки Аньене, называемой также Тевероне. Красоту, которую он описывает, лет 20 спустя упразднил, удобства ради, папа Лев XII.
= = = = = = =
Медленно движется Анио у подножия Тиволи, наконец, его русло обрывается, и каменная чаша принимает падающий поток, который с громовым шумом, рассыпавшись на мелкие капли, кипя, словно в нём и под ним бушует пламя вулкана, прыгает со скалы на скалу, из пропасти в пропасть, через разломы гор, через пещеры, образуемые его тысячелетним течением, скатывается вниз всё более устрашающими волнами, пока, наконец, не находит более спокойного пути. Напротив первого порога находятся мелкие водопады, добавляющие живописности этой величавой сцене. Мимо верхушек скал и камней они рушатся перед поросшей мхом отвесной стеной в буйные воды Тевероне.
После первого порога река проходит через щели в скалах, по скалистому дну и, наконец, впадает в грот Нептуна. Из этой головокружительной пропасти она падает в каменистое русло и соединяется там со второй водной массой, которая с высоты Тиволи прыгает в пропасть из узкой расщелины в скалах, словно буйный юноша. Солнце как раз светило в хрустальные облака водяной пыли, и между этими предметами возвышенного ужаса парил более кроткий образ радуги.
На камнях внизу, в окружении отвесных скал, дикое падение обрывается, и уже начинается более тихое скольжение по широкому, окатанному каменистому дну, когда новое падение вызывает новое бушевание, новый грохот. Поток страшно ярится, его волны при виде второй пропасти словно отшатываются к скалам позади, с которых упали. Напрасное сопротивление! Нептун посылает следующую волну, и поток обрушивается в грот Сирен, а из этой бездны мрака — в скалистое русло, тянущееся среди гор.
Стоя возле грота Сирен, вплотную к пропасти, я измерял изумлённым взором то ужасную высоту, то высокую стену скалы, которая вздымается на первом плане рядом с гротом Нептуна, со стороны Тиволи и храма Весты. Во всей величественной картине природы доминирует этот храм, созданный как возвышенное жилище богов, чтобы побуждать к поклонению, вызывать чувства, расширяющие грудь, наполняющие сердце силой, а душе дающие крылья для отважного полёта.
Другая часть Тевероне, направленная в обход города, чтобы снабжать водой мельницы и фабрики, недалеко от бывшей виллы Мецената с более нежным звуком падает серебристой струёй в окружении итальянской растительности и сокровищ Цереры на замшелые скалы и утекает среди деревьев, кустарника и лугов низменности, добавляя свои мелодии к пению соловьёв.
За пару шагов от Понте Люпо источник Бандузия[*] предлагает уставшему путнику подкрепляющее питьё с воспоминанием о стихах Горация. Свод — остатки храма, посвящённого этой нимфе, — защищает его сверху от согревающих лучей солнца, сбоку густой кустарник отражается в дрожащей серебристой воде. Надо всеми этими высокими сценами природы господствует живописно расположенный Тиволи, радующий взор своими красивыми группами высоко в горах.
= = = = = = =
[*] Гораций, Carmina III XIII: «O fons Bandusiae, splendidior vitro, dulci digne mero non sine floribus» («О источник Бандузии, блестящий ярче стекла, достойный сладкого неразбавленного вина, не лишённый цветов»). На самом деле нет уверенности, где именно находился воспетый Горацием источник, известно только, что где-то вблизи его поместья.
= = = = = = =
Дорога от Тиволи мимо каскадов к Понте Люпо ведёт через развалины вилл Цицерона, Кассия и Брута, Горация, Квинтилия Вара. По другую сторону, напротив, гордо высятся руины виллы Мецената. Там, где любимец Августа некогда вдыхал Горациев фимиам, сейчас гулко разносится стук молотов, перекрывающий хлопанье мельниц. Там, где некогда из золотых бокалов текло кипрское вино, теперь струится пот тяжко трудящихся мастеровых. Здесь, где теперь лемех вдавливает в землю замшелые развалины, по эту сторону реки, на лоне прекрасной природы Цицерон набирался сил для борьбы против дерзости Катилины. А тут, на другом месте пели Тибулл и Катулл. Здесь жил для муз патриот Гораций, а над этими обломками некогда возвышалась вилла Квинтилия Вара, свидетеля мощи германцев, когда она схватила имперского орла в его высоком полёте и бросила окровавленным на землю, так что ужасное падение исторгло слезу страдания из очей Августа. Наконец, здесь в ночной темноте, под струями дождя шагали Брут и Кассий. Здесь последнее пламя римской свободы освятило кинжал, вонзившийся в грудь Цезаря.
На этом освящённом историей месте несколько лет назад я впервые встретился с героем, имя которого с полным правом вошло в историю и этой страны, характер которого был достоин лучшего столетия Рима, с тем, кто, как никто из французских полководцев, понимал необходимость объединения народов Италии в независимую национальную массу — с незабвенным Жубером[*]. Поверяя друг другу свои чувства, мы долго бродили здесь среди развалин былого величия этого народа, но уже тогда мне казалось, что я различаю в нём черты, которым редко сопутствует счастье. Прискорбная страсть — любовь сестры бросила его на военное поприще. Несчастная любила его со всем жаром запретного чувства, а когда он намеренно удалился от неё, заболела и умерла. Теперь, в поисках отвлечения избрав деятельные и шумные занятия, он обрёл славу и лавры. Однако мучительные впечатления навсегда сохранились у него в душе, и никогда нельзя было заговорить в его присутствии о любви без того, чтобы его душой не овладела глубокая меланхолия. Уже в Мантуе немного спустя после отставки Жубера генерал М. сказал мне: «Жубер теперь не задержится в армии надолго, Директория может терпеть лишь людей, у которых жажда грабежа и насилия сочетается с трусливой покорностью, что делает их надёжными в глазах властителей. Хорошая репутация военного, когда её сопровождают гражданская сознательность и гражданская добродетель, вызывает у этих людей недоверие или страх; Жубер не удержится, в Милане и Париже уже плетут против него интриги». Я счёл это преувеличением, но в день, когда Жубер получил уведомление об отставке, полностью убедился в обоснованности этого суждения. В тот печальный день я как раз был у Жубера. Он свободно и открыто сообщил письмом бывшему директору Мерлену своё мнение; Мерлен предложил ему это сделать, не скрыв от него своей веры в решающее влияние заграницы на переговоры Директории, и с благородным негодованием высказался против неслыханного обращения с народами Италии, против их непрерывного ограбления, изоляции, а также их унижения ненавистными проконсулами. Ему обещали неограниченные полномочия в его армии, но со дня его прибытия страх, зависть и ревность плели против него интриги в Париже. Поскольку не решались напасть прямо на него, то целили в лиц из его окружения. Потребовали удаления Сюше, которого он считал незаменимым как начальника генерального штаба, которому доверял и достоинства которого мог оценить лучше, чем эта Директория на своих мягких подушках в злосчастном Люксембургском дворце. «Я покидаю армию, — сказал он мне, — в состоянии, в каком русским и австрийцам с ней ещё несколько месяцев будет не справиться. Если однажды наступит время опасности, я готов откликнуться на любой призыв; сейчас я ухожу в убеждении, что у такой страны, как Франция, достаточно людей, способных служить ей ещё лучше моего; думать иначе было бы непростительным тщеславием.» — Он сказал мне это в Реджо; там я видел его в последний раз, великого и незабвенного. — В день битвы при Нови он сдержал слово. По зову бедствующего Отечества он поспешил навстречу своей могиле, и день его героической смерти стал для врагов победой кровавой, как самое кровавое поражение! — В день битвы при Нови гений свободы отвернулся от Франции.
= = = = = = =
[*] Б. К. Жубер (1769–1799) — французский полководец, в 1796 г. за успехи в итальянских походах произведён в дивизионные генералы. С 1799 г. — главнокомандующий французской армией в Италии. Погиб в бою с армией Суворова при Нови.
= = = = = = =
Когда в Директорию вступил Сийес[*], он призвал Райнхарда в Париж на должность министра. Тот отправился туда в сопровождении моего брата, а именно, морским путём; потому что его супруга боялась ехать по суше.
= = = = = = =
[*] Э.-Ж. Сийес (1748–1836) — священник, французский политический деятель. Один из основателей Якобинского клуба. Перешёл в клуб фельянов. В Конвенте голосовал за казнь короля. После падения Робеспьера вошёл в Комитет общественного спасения. Отказался от вступления в Директорию и от должности министра иностранных дел. В 1798 г. был послан в Берлин полномочным министром и сумел добиться нейтралитета Пруссии. Участвовал в подготовке переворота 18 бюмера, после которого получил от Бонапарта привилегии, но не реальную власть. С 1808 г. — граф империи. После второй Реставрации был изгнан из Франции как убийца короля.
= = = = = = =
Во время этого плавания на небольшом отдалении от них прошёл английский корабль. Тут мой брат из фанатичной ненависти к англичанам совершил безрассудство — при виде английского флага тотчас поспешил в трюм и, никому ничего не говоря, направил на корабль пушку, зажёг фитиль и выпалил поверх флага.
Это молодое озорство не только доставило много неприятностей посланнику (потому что, если не ошибаюсь, между Францией и Англией действовало перемирие), но и стоило моему брату дисциплинарного взыскания.
В Тулоне они должны были пройти карантин, покой которого часто приводил в отчаяние моего беспокойного брата. На берегу моря он разбил большую палатку, в которой убивал время спектаклями и прочими праздниками. В том же году Райнхард отправил его из Парижа в Голландию, в штаб-квартиру к Брюну[*] с поручениями, и там он, при его непоседливости, лично участвовал в схватке французов с русскими и англичанами, случившейся во время его пребывания, получив ранение в руку мушкетной пулей. Но он мог лишиться там жизни и другим образом; потому что, когда он, выполнив поручение, думал срезать путь (ещё с пулей в руке), он чуть не утонул в дюнах.
= = = = = = =
[*] Г.-М.-А. Брюн (1763–1815) — французский военный, маршал с 1804 г. После революции записался в Национальную гвардию, в 1798 г. — командующий армиями в Италии. Участвовал в перевороте 18 брюмера, затем отвечал в Государственном совете за военные вопросы. Став императором, Бонапарт назначил его маршалом и отправил в действующую армию. Во время Ста дней Брюн поддержал Наполеона. После поражения под Ватерлоо по дороге в Париж был убит роялистами.
= = = = = = =
В этот и предыдущие годы ему давали ещё много поручений. На листке, написанном его рукой, сохранились беглые записи, но без указания года; например: «Первая и вторая поездки в Бремен», без уточнения; «Конгресс в Хильдесхайме, куда меня послал Райнхард»; «Моя миссия в Берлине» и рядом:
«Сразу после смерти Екатерины я должен был ехать в Россию. Купцы из Гамбурга были в этом заинтересованы. Свободное плавание между русскими и французскими гаванями, осуществляемое ганзейцами, должно было стать первым шагом к примирению или сближению между Россией и Францией. Французское правительство не принимало непосредственного участия в этой миссии. Купцы Гамбурга дали финансирование, Райнхард — своё согласие, только Хаугвитц отказал в протекции, а Кальяр[*], французский посланник в Берлине, усмотрел во всём этом моё вмешательство в его политическую епархию.» —
= = = = = = =
[*] Чтобы изолировать Англию и окончательно разрушить коалицию против Наполеона, Талейран завязал секретные переговоры о мире с Павлом I, устранившимся от активного участия в войне. Переговоры велись неофициально в течение второй половины 1797 и начала 1798 г. в Берлине посланниками Кальяром и Колычевым при содействии прусского правительства.
= = = = = = =
Мой брат Луи и восстание в Книттлингене
В то время, как мои братья Георг и Карл в это время всяческого движения и возбуждения шли путём опасности, мой брат Луи жил частью в Брайсгау, частью в Вюртемберге в качестве пасторского викария. С возрастом у него поубавилось республиканского пыла. Ведь он лишь вспыхнул, как солома; а у брата Георга пламя было настоящим и не угасло до его смерти.
Около времени нашего возвращения в Людвигсбург (1800) мой брат Луи стал духовным викарием в Книттлингене близ Маульбронна. Французский конный стрелок, прибывший с Рейна, родом, однако, вюртембержец — из Ортсвайля близ Людвигсбурга, — по фамилии Шварц, распространил среди граждан этого городка революционные идеи, устраивал с ними собрания в трактирах, где они говорили речи и собирались провозгласить республику также в Вюртемберге. Преемник моего отца в Маульбронне, оберамтман Зойберт, отправившийся на место, чтобы угомонить революционные головы, был вынужден после речи к горожанам обратиться в бегство; потому что жители Книттлингена напали на него с дубинками[*][сноска Кернера], и он сумел попасть в монастырь Маульбронн только ночью, с фонарём через лес, переодетый крестьянином.
= = = = = = =
[*] «Knittel» по-немецки значит «дубина».
[сноска Кернера] У книттлингенцев в гербе изображена дубинка. (Прим. автора.)
= = = = = = =
Но вдруг сам герцог явился в Книттлинген в сопровождении военных, поговорил с бунтующим народом и скоро успокоил бурю своей импозантной фигурой и речью.
Моя мать всё это время была безутешна, так как находилась в убеждении, что её добрый, бедный Луи тоже принимал участие в этом революционном движении и каждую минуту может быть отправлен в цепях в крепость Асперг; однако она его недостаточно хорошо знала. Он тоже присутствовал на площади, где герцог говорил с народом, к восстанию которого он, кстати, никак не был причастен; он стоял близко к герцогу, однако чем сильнее, громоподобнее тот говорил, тем дальше он отступал в поисках тишины, вплоть до своего кабинета, где стал разучивать для завтрашнего воскресенья весьма елейную проповедь на текст «Отдайте Богу Богово, а кесарю кесарево».
Вскоре после этого он попал в Асперг, но не как революционер, а как гарнизонный проповедник.
Мой брат Карл и аресты в Людвигсбурге
Почти одновременно моя мать пережила похожее, чуть ли не худшее горе из-за моего брата Карла, далеко не революционера.
Тогда многие вюртембержцы, даже друзья моего брата, например, советник Бонц в Лювигсбурге, некто лейтенант Пинасс, советник ландшафта Батц, капитан Бауэр, умерший как всеми ценимый генерал баварского генерального штаба и получивший известность также как военный писатель, затем, секретарь Гауф (племянник моей матери, отец поэта) и многие другие были по приказанию герцога разбужены среди ночи и отведены в крепость Асперг. На них донесло австрийское командование в Вюртемберге. Их подозревали в том, что они вступили в преступные сношения с французами, чтобы создать немецкую республику. В крепости разместилась государственная комиссия, которая должна была допросить арестованных. Один из них, очень трусливый и скверный тип, решил, что облегчит свою участь, если впутает в дело также офицеров, которых герцог считал исключительно верными, поэтому постарался навлечь на моего брата подозрения в связи с республиканскими взглядами его старшего брата, которые были герцогу и без того известны. Вот почему мой брат однажды утром получил от своего начальника, генерала Каммерера, указание согласно повелению герцога немедленно отправиться в крепость Асперг, чтобы его там допросила упомянутая комиссия. Однако наверху так мало верили в его виновность, что у него даже не отняли шпаги — он поехал со своим генералом в крепость Асперг, как для помощи ему по службе.
Но надо учесть, какие душевные муки перенесла моя мать; и мы, брат с сестрой, тоже разразились жалобами и слезами.
Семейства Людвигсбурга охватил повальный страх, и тот, чья совесть хоть отчасти не была чиста, избавлялся от бумаг и книг, которые могли бы показаться подозрительными, и сотни человек, высказывавшиеся ранее против политических порядков, ожидали отправки в крепость.
Однако мой брат в тот же вечер вернулся из крепости, за ним не нашли ни малейшей вины; больше того, во время аудиенции у герцога, которую он тут же испросил, чтобы пожаловаться на это происшествие и потребовать не милости, но справедливости, он получил полное удовлетворение.
Нашего двоюродного брата Гауфа и Бонца скоро отпустили из Асперга, и число оставшихся под арестом составило теперь только шесть; потому что арест некоторых был вызван исключительно подобными доносами и безосновательным подозрением, а личность оставшихся под арестом была совсем не такова, чтобы от них можно было ждать государственного переворота и учреждения немецкой республики. Только одному из них, советнику ландшафта Батцу, пришлось очень худо; австрийцы долго таскали его туда-сюда, заключили в австрийскую крепость и, если не ошибаюсь, освободили только спустя годы.
Сестра Гегеля
Племянница моей матери, супруга секретаря Гауфа, который тогда жил в Штутгарте, в это время часто у нас гостила, чтобы быть ближе к супругу, заключённому в Асперг; кроме того, у неё в Людвигсбурге имелась подруга, достаточно добрая и решительная, чтобы наладить доставку в крепость её писем к мужу. Эта подруга наряжалась в костюм служанки, клала письма в сосуд с двойным дном, в каком разрешалось передавать заключённым варёные овощи, желе и т. п., относила его затем в крепость и благополучно доставляла получателю.
Эта дама была сестрой знаменитого философа Гегеля, в то время она работала гувернанткой у имперского фогта[*] графа фон Берлихингена в Людвигсбурге. Она была девица уже в годах, необыкновенно худая, бледная, с блестящими глазами и очень живая, а также исключительно добрая.
= = = = = = =
[*] Имеется с виду не местный земский фогт (правительственный чиновник, выполняющий судебные функции и собирающий налоги в данной области страны), поскольку в Вюртемберге такие фогты появились позже, а императорский представитель в этом герцогстве. См. выше об имперских («австрийских») репрессиях в герцогстве и неприязненное отношение маленького Юстинуса к австрийским военным: между Вюртембергом и Веной в это время явно ощущалась напряжённость.
= = = = = = =
Её услужливость часто подвергалась и другим испытаниям, обычно потому, что она хранила железную руку легендарного Гётца фон Берлихингена[*], которую местные жители и приезжие желали видеть то в одном, то в другом доме, а она всегда охотно приносила её сама и давала разъяснения.
= = = = = = =
[*] Готфрид (Гётц) фон Берлихинген (ок. 1480–1563) — рыцарь, участник Крестьянской войны в Германии, герой одноимённой пьесы Гёте. В 1504 г. потерял в бою правую руку и заменил её протезом, отсюда прозвище «Железная Рука».
= = = = = = =
Но бедняжкой понемногу овладела душевная болезнь: у неё развилась идея-фикс, что она — посылка, которую хотят отправить по почте, и мысль об отправке по почте всё время крайне её беспокоила и повергала в отчаяние. Если к ней приближался чужой человек, она начинала дрожать, потому что опасалась, что он явился обмотать её шпагатом, запечатать и отнести на почту. Этот страх у неё дошёл до крайней меланхолии, пребывая в которой, она добровольно окончила жизнь в водах Нагольда[*].
= = = = = = =
[*] Речка, текущая в основном в Шварцвальде. Нагольд впадает в Энц, тот — в Неккар, а последний — в Рейн.
= = = = = = =
Школа и школьные товарищи
Теперь в Людвигсбурге для меня начались более серьёзные школьные занятия.
Здесь был строгий, но хороший учитель классических языков по фамилии Брайтшвердт, который делал всё возможное, чтобы я наверстал упущенное ранее.
Этот человек с негнущейся военной осанкой хранил в лакированных сапогах, как в колчане, ореховые прутья, которыми часто довольно ощутимо хлестал, правда, не меня, но других своих учеников. Ко мне он, казалось, проявлял больше сочувствия как к заброшенному не по своей вине.
Кстати, в эту школу ходили многие дельные молодые люди, за которыми я должен был тянуться, потому что они успели сделать бóльшие успехи; их звали Розер, Вайгле, Руофф, Бурнитц и т. д., и сейчас, когда они возмужали, их имена славно звучат в Отечестве. Вайгле и Руофф отличаются в Людвигсбурге как фабриканты, Розер, ныне советник посольства в Штутгарте, наряду с добросовестным исполнением профессионального долга усердно изучает природу, прежде всего столь интересное царство насекомых, а Бурнитц, один из старших братьев которого, из числа друзей моей юности, умер во Франкфурте всеми ценимым купцом, подвизается во Франкфурте как один из самых выдающихся зодчих нашего времени и, что ещё важней, обладает исключительно честной, благочестивой душой.
Один мальчик по фамилии Пфлюгер, всегда принадлежавший к лучшим в этой школе, сейчас мастер крутильного цеха в Людвигсбурге. Он был очень силён в сочинении гекзаметров и дал мне первые советы в этом деле.
Меня очень радовали древнеримские авторы. Саллюстий, Цезарь и пр. стали моими любимыми книгами, а когда я добрался до поэтов, а именно, до «Метаморфоз» Овидия, во мне тоже начала просыпаться поэзия, и я часто приносил учителю свои стихотворные переводы. При этом приходилось упражняться также в латыни и французском и стихами переводить многое из Метастазио, Петрарки и пр. С того времени у меня ещё сохранилась «Isola deserta»[*] Метастазио, которую я переложил ямбами. Хуже были мои успехи в греческом языке, и хотя поэты Греции мне очень нравились, я всегда пользовался переводами; а именно, для Гомера — переводом Фосса[**], который мы с сестрой Вильгельминой со всё возраставшим восторгом читали в леске близ Неккарфайингена[***], куда той весной ходили каждый вечер.
= = = = = = =
[*] «Пустынный остров» (ит.). Метастазио — псевдоним (перевод фамилии на греческий язык) П. А. Д. Б. Трапасси (1698–1782), знаменитого итальянского либреттиста.
[**] И. Г. Фосс (1751–1826) — поэт, переводчик, классический филолог. Масон. С 1805 г. профессор Гёттингенского университета. Его переводы «Одиссеи» (1781) и «Илиады» (1793) отличаются научной компетентностью и хорошим немецким языком.
[***] Тогда пригород Людвигсбурга, сейчас его район.
= = = = = = =
Вскоре последовали собственные переложения и эпические опыты гекзаметром.
Известный как поэт Филипп Конц[*] был тогда диаконом в Людвигсбурге. Он стал духовником моей матери и принимал большое участие в моём обучении не только мёртвым, но и живым языкам (а именно, итальянскому). Он был сама доброта и наивность.
= = = = = = =
[*] К. Ф. Конц (1762–1827) — поэт, писатель, учёный, в 1804–1827 — зав. кафедрой классической филологии в Тюбингенском университете. Друг Шиллера.
= = = = = = =
Всё, что я сочинял стихотворного, я приносил ему; но его поэтическая культура была очень классической, и мои неклассические опыты не давали ему повода поощрять меня к сочинительству, поэтому я позже, особенно, когда народная немецкая поэзия стала привлекать меня сильнее всякой классики, предпочитал скрывать от него все свои стихи.
Мой брат Карл старался обучить меня математике; но ему не удалось довести меня в этой области дальше, чем до так называемого ослиного мостика — теоремы Пифагора.
Он часто говорил мне: самого глупого из моих артиллеристов я могу продвинуть в этой науке дальше, чем тебя. Пришлось прекратить занятия, потому что я оставался совершенно невосприимчив к математике.
В тогдашнюю не беллетристическую литературу я вникал при помощи библиотеки для чтения г-на антиквара Наста, богатой сочинениями Крамера, Шписа, Лафонтена и прочих, причём часто он сам направлял мой выбор, чтобы в молодую кровь не проникло ничто разлагающее; но чем страннее были названия и содержание этих книг, тем настойчивей я требовал, чтобы он мне их выдал.
Наоборот, Конц снабжал меня новейшими трагедиями Шиллера, стихами Клопштока, Хёльти[*], Маттисона, Салиса[**]; с произведениями Гёте я познакомился несколько позже.
= = = = = = =
[*] Л. К. Г. Хёльти (1748–1776) — народный поэт. Член гёттингенского Союза рощи — литературного объединения, близкого к движению «Бури и натиска». Союз почитал Клопштока и ненавидел Виланда.
[**] Вероятно, швейцарский поэт Йоханн Гауденц барон фон Салис-Зеевис (1762–1834), сторонник Французской революции.
= = = = = = =
Мой брат Карл был большим почитателем Зойме[*], стихотворение которого к Мюнххаузену
«Друг, если ты однажды будешь пить
Возле прекрасного немецкого Рейна» и т. д.[**]
— не сходило с его уст; естественно, я тоже с любовью читал стихотворения Зойме и пробовал им подражать.
= = = = = = =
[*] Готфрид Зойме (1763–1810) — писатель и поэт, известен в основном «Прогулкой в Сиракузы в 1802 г.» — описанием своего пешего путешествия через всю Европу в эпоху наполеоновских войн. Потребность ходить пешком была у него необыкновенно развита: «В езде проявляется бессилие, в ходьбе — сила» («Моё лето»). Во время обучения в Лейпцигском университете Зойме отправился в Париж и по дороге был схвачен вербовщиками. Ландграф Гессен-Кассельский продал его англичанам для подавления восстания в американских колониях. В Канаде Зойме подружился с гессенским офицером Карлом фон Мюнххаузен. По возвращении из-за моря Зойме бежал, но был схвачен вербовщиками прусского короля и служил у него мушкетёром до 1787 г. За две попытки бегства был приговорён к шпицрутенам, но полковник Рене де л'Ом де Курбьер выговорил для него замену этого смертельного наказания тюремным заключением. Зойме внёс залог и смог доучиться в Лейпциге (изучал юриспруденцию, философию, филологию, историю); подрабатывал домашним учителем. Защитив диссертацию, устроился секретарём к русскому генералу Игельштрёму. Стал свидетелем подавления восстания в Польше, в 1796 г. уволился. Затем работал корректором у друга-издателя и в 1797 г. выпустил сочинение «О жизни и характере русской императрицы Екатерины II», а вместе с бароном Мюнххаузеном — сборник стихов «Воспоминания о прошлом». В 1801 г. Зойме совершил два путешествия — в Сиракузы и на Север (в Россию, Финляндию и Швецию).
[**] Кернер цитирует «Прощание с Мюнххаузеном» неточно. В оригинале нечто похожее есть в первой и последней строфах: «Прими мой поцелуй на берегу твоего Рейна / И за бокалом немецкого вина / Вспомни о добром немце, / Который некогда полюбил твою душу / На западном побережье Новой Шотландии, / В лабиринте безлюдных троп.»
= = = = = = =
В эстетических делах я в ранней юности слишком часто следовал чужому суждению и мнению. И я слишком охотно уступал каждому, причём всегда перевешивало чувство, что я могу обидеть другого, а обижать я никого никогда не хотел. Поэтому тогда я охотно уступал в эстетических суждениях моему брату Карлу, хотя поэзия была его слабой стороной, как математика — моей.
Я обнаружил, что люди зачастую превозносили как раз поэта, который мне не был симпатичен, и это часто заставляло меня сомневаться в себе.
Присутствие в Людвигсбурге французов и моего брата Георга
Большое развлечение теперь доставляло, особенно молодёжи, прибытие и расквартировка многочисленных французских войск. Весной 1801 г. Моро[*] провёл на поле рядом с Салоном и аллеями Солитюда смотр 46-ой и 57-й полубригадам, которые были там размещены под командованием генерала Гранжана. Первую из них в армии называли храброй (la brave), вторую — грозной (la terrible).
= = = = = = =
[*] Ж. В. Моро (1763–1813) — французский генерал, в 1796 г. возглавил Рейнско-Мозельскую армию, действующую против австрийцев. Сорокадневное отступление Моро через Шварцвальд к Рейну считается шедевром стратегии. В 1799 г. Моро принял командование французской армией в Северной Италии, был разбит Суворовым на р. Адда и отступил к Генуэзской Ривьере. В 1800 г. Наполеон назначил Моро главнокомандующим Рейнской армией, и тот одержал ряд побед, позволивших заключить Люневильский мир. В 1804 г. был выслан из Франции, поскольку Наполеон видел в нём соперника, в 1813 г. по приглашению Александра I возглавил армию союзников и пал в сражении с французами под Дрезденом. Похоронен в Петербурге.
= = = = = = =
46-я, один из красивейших корпусов тогдашней французской армии, носила с собой в золотой капсуле, обёрнутой чёрным флёром и прикреплённой к штандарту первого батальона, сердце первого гренадера Латур д'Овернь[*], павшего при Нойбурге-на-Дунае от пики какого-то австрийского улана, чтобы вернуть его во Францию, где оно должно было храниться в Пантеоне. На флёре золотом было вышито сердце, через которое проходит пика. При каждой перекличке гренадеров батальона старший сержант
= = = = = = =
[*] Т. Мало Корре де ла Тур д'Овернь (1743–1843) — французский офицер, в армии с 23 лет, сражался в основном в Испании. Сторонник американской и французской революций. Опубликовал книги по бретонским языку и культуре и по истории кельтов во Франции. Погиб в бою под Оберхаузеном во время атаки австрийской кавалерии. Ещё при жизни получил от Наполеона звание «первого гренадера Республики». Его имя значится на Триумфальной арке в Париже.
[**] Пал на поле чести (фр.).
= = = = = = =
На смотре в Людвигсбурге Моро сопровождали супруга и большая свита. После смотра они гуляли по дворцу, садам и Favorite, где генерал, шутя, пытался обрызгать жену водой из фонтана, а она ускользала лёгкими прыжками. Это была симпатичная, приветливая, скорее низкорослая, чем высокая женщина в простом белом платье. Когда они отправились с парада обратно во дворец, они не стали подниматься по лестницам, а взобрались вверх по террасе, прямёхонько в сторону старого дворца. Сначала Моро опережал жену на несколько шагов, но на середине подъёма она потеряла силы и решимость и не смогла идти дальше. Тогда большой неуклюжий парень с красной головой и глазами навыкате — привратник сада М. — торопливыми шагами спустился по террасе к изящной даме и попробовал схватить её за руку, чтобы подтянуть вверх, а когда она отняла у него руку, он даже собирался взять её в охапку и очень смешно при этом жестикулировал, пока Моро не заметил затруднения своей жены и сам не протянул ей руку.
Как в Маульбронне — французского стрелка, так теперь я скоро выбрал в друзья французского гренадера, к которому скоро сильно привязался и которого повсюду навещал.
Однажды он исчез на два дня, и я напрасно расспрашивал и искал, пока, наконец, не нашёл его в стельку пьяным в одном из пивных садиков; тут этот сын свободы вдруг стал мне мерзок, я от него отвернулся и больше его не видал.
Мой брат Георг в 1800–1801 гг. в качестве секретаря французского посольства сопровождал посланника Райнхарда в Швейцарию, откуда его опять стали часто посылать с дипломатическими поручениями в Италию. Во время краткой командировки в Милан случай пожелал, чтобы он перешёл перевал Сен-Бернар одновременно с французской армией. Он без устали говорил о великолепии этого похода, когда сорок тысяч человек шагали через вершины и пропасти, про их тяготы, связанные с перевозкой орудий. Однако ещё сильней его захватила, говорил он, глубокая пустынность этой местности через восемь дней, когда он ехал по ней обратно.
В моём воспитании брат Георг участвовал даже на расстоянии, всё время в письмах требуя от матери дать мне образование, подобающее свободному ремесленнику, а не учёному или чиновнику.
Он считал, что, даже если я выберу потом одно из двух последних занятий, это мне пригодится, потому что в моём распоряжении будет одним умением больше.
К нашей великой радости он в 1801 г. сам приехал из Швейцарии в Людвигсбург, и это был последний раз, когда он видел родных (исключая меня). Уже в первый день по приезде он определил меня к столяру, который должен был обучать меня своему делу ежедневно по два часа; при этом он внёс плату за много месяцев вперёд. Это доставило мне только развлечение и радость; я скоро научился хорошо строгать и пилить, несмотря на первоначальные трудности и сильно пораненные руки, и мой учитель Бикельманн (так звали столяра) скоро позволил мне самостоятельно изготавливать простейшую мебель, то есть гробы, которых я наделал очень много. В позднейшее время они часто вспоминались мне, когда я в своей врачебной практике видел трупы.
Моему отечески заботливому учителю Концу я скоро смог сделать одолжение при помощи моего искусства; его живой, милый сын Эдуард, о котором пойдёт речь ниже, тот, кто не должен был ничего узнать о дьяволе[сноска Кернера], умер, и я сделал ему гроб. Стол, на котором я и сейчас ем, я тоже изготовил в то время. Брат Георг обратил моё внимание и на другое искусство — игру на варгане. Это было его любимым развлечением, и он оставил мне некоторые из своих маленьких инструментов. С тех пор я упражняюсь на варгане и так овладел этим инструментом, что изобрёл на нём своеобразные звуки и мелодии, которыми на протяжении всей последующей жизни радовал сотни людей и больше всех — самого себя. Я так преуспел, что могу вложить в звуки этого инструмента и выразить ими самую глубокую свою суть, всю свою душу, своё горе, каждый безмолвный, удержанный вздох. У меня варган звучал не как напевы тирольцев, не наподобие цитры, а, скорее, как звуки эоловой арфы, выражающие прежде всего глубокое страдание, заключённое в природе. Так что я смог вложить в язычок этого инструмента, как природа в струны эоловой арфы, всю печаль моего сердца.
= = = = = = =
[сноска Кернера] Это будет рассказано позже.
= = = = = = =
Я заметил, что звуки эоловой арфы перед дождём и во время него особенно хватают за душу, звучат горестней всего; так было и со звуками моего варгана в часы слёз, в тишине ночи, наедине с собой.
Как сильно я должен благодарить за это моего брата Георга, также выражавшего на этом инструменте свою душу, хотя и другими мелодиями — военными маршами и песнями свободы, звуками цитры на вольных тирольских вершинах.
Брат Георг позаботился и о художнике, который должен был обучить живописи мою сестру Вильгельмину. Его звали Гофман, это был бедняга, занимавшийся больше малярным делом, чем живописью. Он был мал ростом, сух, а шевелюра у него стояла дыбом, как волоски у кисточки, и была раскрашена во множество цветов, потому что за работой он в спешке вытирал об неё пальцы и кисти. Поскольку покраска была его самой сильной стороной, он скоро заставил нас писать маслом и выбирал для этого в качестве образцов маленькие копии Харпера и т. п., которые я потом должен был воспроизводить в чудовищном увеличении. Две такие крупные безумные картины, которые я тогда написал маслом, — ландшафты, — знаменательным образом попали в сумасшедший дом в Виннентале, где находятся поныне.
Для этих картин, которых было написано множество и которые мы, как правило, сразу дарили друзьям и родне, я делал рамы в мастерской столяра Бикельмана, порой даже украшая их по тогдашней моде латунными прутками. Мои столярные изделия тоже скоро становились подарками; ведь меня радовало только то, что я мог дать другим, и поскольку моя мать чувствовала точно так же, она этому никогда не противилась.
Своё умение живописца я часто использовал и для того, чтобы несколько смягчить моего строгого профессора Брайтшвердта в момент, когда он дочитывал плохо выполненные мною домашние задания. С этой целью в конце их я изображал ландшафтик, крепость, лунный пейзаж, стараясь всё-таки предъявить ему что-то, что я умею делать. Ведь в этом отношении он был справедлив, что проявилось по другому поводу. Ему прислали на пансион и в обучение молодого человека по фамилии Лиомин, который был старше нас всех, но сильно отставал от нас в отношении мёртвых языков. Зато он уже отлично играл на фортепьяно. Учитель поставил его перед нами и сказал: «Вы не смеете презирать его за то, что он пока сильно уступает вам во владении языками; знайте: он уже хорошо играет на фортепьяно, не то что вы!»
Комментариев нет:
Отправить комментарий