Утраченная комедия
Тогда, сидя на сушилке, я сочинил ещё комедию в ямбах; она называлась «Двенадцать обманутых вюртембергских пасторов». В её основе лежало действительное происшествие того времени.
Ко многим пасторам Вюртемберга, число которых, думаю, понемногу достигло дюжины, приходил очень элегантный молодой человек, выдававший себя за французского графа-эмигранта и заявлявший, что на пути в Германию разбойники отняли у него все пожитки и деньги, так что остались ему только часы с репетицией, украшенные драгоценными камнями — память о гильотинированном отце. Это сокровище он никак не мог продать, но был бы счастлив, если бы г-н пастор принял его в залог и ссудил бы ему за это 5 каролинов, которые он скоро с лихвой возместит и тогда заберёт сокровище обратно. Многие пасторы, главным образом благодаря сочувствию, которое этот красивый мужчина сумел внушить их жёнам, позволили себя уговорить и откликнулись на его просьбу, но впоследствии, конечно, обнаружили, что их надули; г-н граф был всего лишь обманщиком, он был евреем, а сокровище, которое каждый раз он оставлял в обмен на пять или восемь каролинов и никогда не забирал назад, стоило пару гульденов[*].
= = = = = = =
[*] Южнонемецкий каролин (золотая монета) приравнивался по стоимости к трём золотым гульденам или одиннадцати простым. В Вюртемберге каролин чеканили по образцу баварского, введённого курфюрстом Карлом Альбертом в 1726 г. по аналогии с французским луидором.
= = = = = = =
Мой зять, добрый пастор Целлер из Вирнсхайма, оказался в числе этих обманутых пасторов, и я представил свою комедию также и в его доме.
В первом акте у меня г-жа пасторша как раз занималась младшим ребёнком, в комнате был полный беспорядок, когда, задыхаясь, влетела служанка и объявила, что к пасторскому дому идёт очень знатный, красивый молодой господин и что он, верно, сию минуту окажется здесь. Замешательство пасторши из-за неприбранной комнаты, её приказание служанке «миски в стол, живо!» сильно обидели мою приверженную чистоте сестру.
Появление галантного господина; смущение молодой пасторши; удивление при известии, что он — французский граф; удивление и сочувствие, когда она выслушивает его в высшей степени трогательную историю об убитом отце, о его изгнании, ограблении. Нежность.
Во втором акте: появление пастора. Он возвращается из церкви и ставит принесённый золотой кубок на столик. Пасторша представляет графа пастору, повторяет ему его историю в сильно приукрашенном виде. Граф открывает пастору своё намерение заложить часы и рассказывает, что это сокровище — память о его обезглавленном отце. Пасторша дивится роскошным часам, пастор колеблется, пасторша его умоляет о милосердии, граф её поддерживает, пастор, наконец, соглашается и обменивает пять каролинов на часы. Граф торжественно прощается с часами и падает в обморок, когда пастор принимает их у него из рук. Причитания пасторши, приступы симпатии к графу, упрёки пастору, что тот принял часы как залог за деньги. Она возвращает графа к жизни, побрызгав на него винным спиртом, граф берёт бутылочку у неё из рук и выпивает в два глотка. Сомнения пастора. Граф сентиментально благодарит пасторшу, в которой якобы обрёл двойника своей обезглавленной королевы. Он плачет, падает ей на шею и спешит прочь из дома, причём пастор в изумлении смотрит ему вслед, а пасторша теперь упрекает пастора, что он не задержал графа, что не умеет обращаться со знатными людьми, необразован и не знает по-французски.
В третьем акте пастор вбегает, запыхавшись; он недосчитался кубка, который поставил на стол рядом с графом, а также своих бархатных панталон и шёлковых чулок. Подозревает графа, которого защищает пасторша. Пастора укрепляет в подозрении рассказ служанки, что г-н граф пронёсся через село, как будто кто-то гнался за ним по пятам, что он не мог уехать в карете, которая, по его словам, ждала его за околицей, потому что там никакой кареты не наблюдалось, а он продолжил путь галопом. Ужасное беспокойство и отчаяние пастора. Жалобы, что его теперь снимут с должности, потому что у него пропал кубок. Упрёки пасторше. Её неизменно твёрдая вера в прекрасного графа. Пастор расписывает свой позор, своё несчастье, а пасторша ему возражает — вот основное содержание этого акта.
В четвёртом акте появляется соседний пастор со своей женой и рассказывает, что случилось с ним в тот же день — повторилась игра с часами! Первый пастор удивляется, но прежде, чем успевает объясниться, приходит второй соседний пастор с женой и рассказывает то же самое, наконец, приходит и четвёртый, который разрешает загадку и объявляет, что их всех обманули, а французский граф — еврей из Пфальца, он уже сидит в тюрьме в столице оберамта, у него нашли кубок из здешней церкви, бархатные панталоны и шёлковые чулки здешнего пастора, и он во всём признался. Обморок первой пасторши, крик и болтовня трёх остальных, что они якобы сразу признали в этом типе еврея, и как только их мужья могли так ослепнуть? Мужья защищаются, обвиняют жён, первый пастор в отчаянии из-за кубка, который нельзя будет больше использовать в богослужении, потому что он побывал в кармане еврея. Мнение другого пастора об этом сложном казусе. Предложение отдать кубок на переплавку. Советуются, за чей счёт.
Второй пастор заверяет, что употребит деньги, получив их обратно, на благотворительные нужды. Акт кончается словами третьего пастора:
Но важней всего для меня было, что на церемонию конфирмации я должен был надеть фрак. Я до тех пор в жизни не носил фрака и на этот раз не стал его надевать, хотя моя мать, чтобы принудить меня, призвала на помощь своего генералиссимуса — моего дядю, советника ландшафта Кернера. Это не помогло: к изумлению всего Людвигсбурга я появился в церкви на торжественной церемонии в сюртуке.
«А я, я перед паствой ex officio[*]
Молебен благодарственный прочту
И на тарелку[**] гульден положу —
Ну, или тридцать крейцеров — occulte[***].
= = = = = = =
[*] По долгу службы (лат.).
[**] Имеется в виду блюдо для денежных пожертвований.
[***] Тайком (лат.).
= = = = = = =
В пятом акте все пасторы вместе со мнимым французским графом стоят в зале суда. Каждый излагает историю обмана особым, характерным для себя образом. Еврей не запирается, ничего не отрицает. Он утверждает, что получил бархатные панталоны и шёлковые чулки в подарок от жены пастора. Удивление других пасторов и сочувствие к г-ну коллеге: панталоны он в любом случае больше не сможет надевать на службу. Снова сомнения насчёт кубка, о которых каждое духовное лицо распространяется в очень ортодоксальной, длинной речи. Шутки еврея. Они все набрасываются на него как на закоренелого грешника. Попытки его обращения. Они яростно требуют, чтобы еврея выпороли, а потом повесили. Судья упрекает их в отсутствии милосердия, жестокости и призывает к порядку цитатами из Библии. Они протестуют и требуют незамедлительнейше наказать еврея кнутом. Пока они кричат, еврей сбегает из зала суда. Удивление пасторов; судья утешает их, обещая, что, если еврея поймают, он будет повешен. Занавес.
Примерно таково было содержание озорной комедии, которая, однако, с учётом обилия юмора в речах различных действующих лиц, читалась хорошо и, когда я студентом привёз её в Тюбинген, часто веселила моих друзей. Рукописи я лишился, одолжив кому-то, но не был особенно заинтересован в том, чтобы её вернуть.
Чудаки Людвигсбурга
Сильней я жалею о потере другой вещицы, задуманной в то же время за шитьём и изготовлением карточек с образцами, — о портретах, в рифмованных стихах, множества оригиналов, разгуливавших тогда по широким улицам Людвигсбурга.
В то время в Людвигсбурге в десять часов каждого утра видели чудовищно толстого неловкого человека, который скорее катился, чем шёл посередине широкой Почтовой улицы, а потом с ухмылкой сворачивал налево, к гостинице «У медведя», где перед обедом он каждый раз закусывал половиной телячьей ноги или блюдом сарделек, вливая в себя через пасть соответствующее количество вина или пива. То был широко известный своим желудком колодезный мастер Кемпф из Людвигсбурга, которому нашлось место и в моих «Путешествующих тенях». Часто мимо него, пока он не достиг конца улицы и угла, где сворачивал к гостинице «У медведя», три-четыре раза проскакивал ясный солнечный лучик, в котором при ближайшем рассмотрении вы признавали совершенно тощего, стройного, вытянутого по вертикали человека в тесно прилегающем белом вязаном сюртучке, составлявшем единое целое с длинными белыми панталонами и чулками. То был стремительно мечущийся от дома к дому парикмахер Фриболин.
В том же переулке можно было ежедневно ровно в два часа дня встретить другого человека. Этот принадлежал к более благородному сословию, был худ, с вытянутым прямым корпусом, но несколько изогнутыми ногами. У него были французская косичка и toupet, серебристо-серый фрак, жёлтые кожаные панталоны, сапоги для верховой езды со шпорами, в одной руке он нёс хлыст с костяной ручкой. Он держался точно, как вышколенный наездник на лошади, и при ходьбе, которая то ускорялась, то замедлялась, двигался точно как всадник, часто восклицая про себя: вперёд! Вперёд, Рыжик!
Это был некий попечитель богоугодных заведений, которого в прежние годы здесь видали в то же самое время проезжавшим по этой улице всякий раз на другой, странной лошади и который меж тем от частой смены лошадей сильно поиздержался, несколько тронулся умом, однако, даже не имея лошади, не мог отказаться от верховой прогулки в привычный час.
Недалеко от гостиницы «У медведя» можно было заметить другого оригинала, имевшего там собственный дом. Этот дом можно было узнать по навозной куче во дворе, столь древней и высокой, что она возвышалась над крышей. Владелец собирал её, не щадя сил, выстраивал и ухаживал за ней с большим старанием. Из неё никогда ничего не разрешалось брать. Хотя он был зажиточен, не имел ни жены, ни детей, он, маленький, тощий старик в изношенном красном сюртуке с выцветшими золотыми отворотами, с рыжей растрёпанной косичкой в чехле, с круглой корзиной в руках ходил по улице за лошадьми и собирал их навоз для своей кучи. Когда он не был занят этой работой, он являлся в какую-нибудь из гостиниц, с большой беспардонностью навязывался всем приезжим и говорил о великолепных прошедших тучных временах при Карле герцоге. (Истинный людвигсбуржец никогда не говорит «герцог Карл», а всегда «Карл герцог», по началу его титула: «Карл, герцог Вюртембергский» и пр.) Он в кудрявейших выражениях ругал всё, что не исходило от «Карла герцога», рассказывал о самых скандальных делах старого времени как о доблестях и часто вёл себя крайне бесстыжим образом. Его называли «Якобеле». Говорят, что в те тучные годы он занимал при дворе место шута, а в городе играл роль шпиона; теперь же со своей навозной кучей, к которой казался приговорён, являл собой истинный образ из Гадеса[*].
= = = = = = =
[*] То есть из Аида, царства мёртвых. «Книгой Гадеса» (издана посмертно) Кернер назвал своё собрание кляксографий с пояснительными стихами к ним; кляксографии представляют грешные человеческие души в виде фантастических существ, которые должны будут проделать большой путь развития прежде, чем обретут царствие небесное.
= = = = = = =
Кто случайно проходил около полуночи по Шорндорфской улице, которая вела в сторону Оссвайля к кладбищу мимо моей фабрики, тот мог порой встретить маленького, измождённого, мертвенно-бледного человечка в чёрном рваном плащике, под которым тот нёс пачку бумаг и обручи для бочек; ещё на плече он нёс лопату, а в руке — фонарь. Это был тогдашний могильщик, направлявшийся на кладбище. Дело в том, что этот человек уже несколько лет занимался изобретением полёта и по ночам, в покое часто мастерил в доме мёртвых при свете фонаря летательный аппарат, который, правда, так и не закончил. Однако впоследствии у него развилась навязчивая идея, что он всё-таки изобрёл полёт и умеет летать. Он твёрдо стоял на том, что часто лётывал по ночам с кладбища в Неккарфайинген с фонарём в руке. Полёт над Неккаром, по его словам, всегда давался ему с большим трудом, потому что там вода всегда сильно его притягивала. Я сказал ему, что он, наверно, только видел во сне, что может так летать, и поверил в это наяву; на что он возразил: о нет, ему, правда, случалось видеть во сне, что он летит; но после того он каждый раз весь день горевал.
Летать во сне, сказал он, не означает приближение горя, наоборот, у тебя горе, если ты летаешь во сне. Моя дальнейшая жизнь полностью подтвердила это наблюдение. Из-за попыток полететь он обеднел, сошёл с ума и умер в нищете. Он дал мне повод к пьесе «Могильщики с горы Фельдберг» в «Путешествующих тенях». Фамилия этого человечка была Хартмайер; но его прозвали Флюгмайером[*].
= = = = = = =
[*] От слова «Flug» — «полёт».
= = = = = = =
Помимо упомянутых здесь оригиналов тогда в Людвигсбурге было много других; но я больше не помню их так ясно, как этих.
Придурковатый домашний портной и визит Юнг Штиллинга[*]
= = = = = = =
[*] Юнг-Штиллинг (Кернер пишет без дефиса, подчёркивая, что это фамилия с прозвищем, а не двойная фамилия) — Иоганн Генрих Юнг (1740–1817), немецкий офтальмолог, экономист и писатель. Один из самых влиятельных представителей позднего пиетизма. Происходил из семьи деревенского портного. После обучения в латинской школе служил учителем в нескольких деревнях, одновременно помогая отцу. Когда отец женился вторично, Юнг покинул родину и нанялся помощником и домашним учителем к купцу в г. Ремшайд на Северном Рейне. Одновременно он осваивал французский, греческий и древнееврейский языки. После краткого изучения медицины в Страсбурге, где познакомился с Гёте и Гердером, он обосновался в качестве глазного врача в Вуппертале и начал оперировать. За жизнь Юнг-Штиллинг прооперировал около трёх тысяч пациентов. Его пригласили в Высшую камеральную (т. е. казённую) школу в Лаутерне, и с 1778 г. он преподавал там экономику, технологию, фабричное дело, коммерцию и ветеринарную фармакологию. Когда Высшую камеральную школу слили с Гейдельбергским университетом, Юнг-Штиллинг переехал в Гейдельберг. Затем в 1787–1803 гг. он преподавал экономику в Марбургском университете. В 1803 г. Карл Фридрих Баденский сделал его своим частным консультантом, а потом присвоил ему чин тайного надворного советника по духовным вопросам. В 1798 г. Юнг-Штиллинг вместе с оберфорстмейстером Ф. Л. фон Витцлебеном основал училище для лесничих в Вальдау около Касселя. С 1806 г. до смерти жил в Карлсруэ на пенсию, назначенную ему курфюрстом. Известность Юнг-Штиллингу принесла публикация первого тома его воспоминаний, которую Гёте осуществил без его ведома. Кроме того, Юнг-Штиллинг сочинил несколько сентиментальных романов воспитания.
= = = = = = =
Со зданием конторы суконной фабрики сообщались приют для сирот и здание тюрьмы, а также дом умалишённых. Выше стояла церковь для обитателей всех этих домов. Они все были обнесены стеной, внутри которой размещались дворы и сады, а снаружи проходила так называемая Шорндорфская улица, которая вела на кладбище и в деревню Оссвайль. От настоящего города нас отделял дворцовый парк, а слева — длинные аллеи. У главного входа в упомянутые здания — больших дверей — справа располагалась комната, в которой работал портной со своими подмастерьями. Он носил звание домашнего портного и должен был одновременно служить привратником, присматривая за входящими и выходящими, потому что это был единственный вход (по крайней мере, для пешеходов), через который можно было попасть во все эти здания и заведения. Тогдашнего домашнего портного звали Ноэ. Благодаря чтению всевозможных книг из публичной библиотеки антиквара Наста он приобрёл налёт учёности; он даже замахнулся на труды Канта, но скоро упал с этих высот и остался при трудах Синтениса[*]. Изображая вольнодумца, он смешно возгордился. Этот Ноэ пришёл ко мне однажды вечером, когда я сидел на сушилке, сочиняя и зашивая мешки, и рассказал, что только что в ворота вошёл ещё один портной, вызывающий больше интереса, чем заслуживает; что он лучше бы остался в аду (так называют сиденье, на котором портные сидят и в которое засовывают ноги), из которого вышел, чем устраивать другим ад своими писаниями, полными предрассудков. Против него Синтенис, о котором говорят не так много, — дух высшего порядка. Он выглядит, как голодающий школьный учитель, практикует глазную хирургию, претендуя удалять катаракту другим, хотя сам слеп. — Так он продолжал, пока, наконец, я не вытащил из него, что час назад по дому прошёл Юнг Штиллинг со своей супругой[**] в сопровождении приютского пастора, желая осмотреть заведения.
= = = = = = =
[*] Кристиан Фридрих Синтенис (1750–1820) — лютеранский теолог и автор полусотни нравоучительных романов.
[**] Судя по времени визита, имеется в виду третья и последняя жена Юнг-Штиллинга, Элизабет Коинг (1756–1817), дочь профессора теологии из Зигена. Две предыдущие супруги Юнг-Штиллинга умерли (первая в 1781, вторая в 1802 г.).
= = = = = = =
Тогда я ещё не так много, как портной, читал Штиллинга, однако желание увидеть этого человека согнало меня с сушилки. Я вышел на двор, а он как раз шёл по аллее со своей супругой в сопровождении приютского пастора Шёлля, возвращаясь из приютской церкви. Я встал в воротах, и высокий, интересный человек со своеобразным высоким лбом, орлиным носом и глазами, излучавшими любовь и кротость, прошёл совсем близко от меня и глубоко запечатлелся в моей душе.
Я видел его в первый и последний раз, его, кого узнал и стал почитать лишь позднее, когда он уже покинул землю. Правда, и тогда я ещё не собирался знакомиться с его трудами, хотя уже в то время проникся верой в переселение душ и срединное царство — пусть не его, христианской, а пифагорейской и платоновской верой. Тем не менее я не мог больше выносить насмешек портного над этим человеком после того, как взглянул ему в глаза; едва портной заводил о нём речь, я отворачивался.
Позже, когда я уже был в Тюбингене, этот портной вдруг явился верхом на манёвры королевских войск, в присутствии короля, среди генералов. Люди заметили, что с портным не всё в порядке, и по приказу короля его, вынув из седла, отвезли в Цвифальтен[*], где впоследствии был устроен дом сумасшедших, ради его лучшей сохранности и обеспечения; там он и умер.
= = = = = = =
[*] В Цвифальтене близ Ройтлингена находилось католическое аббатство. После Реформации оно испытывало постоянное давление соседнего протестантского Вюртемберга. В 1750 г. аббатство добилось непосредственного подчинения империи, причём небольшую часть земель вынуждено было уступить Вюртембергу. В конце 1802 г. (в ходе коалиционных войн) аббатство было упразднено. В 1803 г. по Люневильскому миру его земли отошли Вюртембергу в качестве компенсации за владения на левом берегу Рейна, завоёванные французами. С 1812 г. здания аббатства в Цвифальтене использовались как сумасшедший дом, сегодня в них помещается психиатрическая клиника.
= = = = = = =
Когда я видел Юнг Штиллинга в Людвигсбурге, он прооперировал слепого изготовителя инструментов Кэферле, но безуспешно. Тот ослеп в ранней юности, причём так, что больше не видел света; однако он стал выдающимся мастером-механиком, его пианино, рояли и т. п. долгое время пользовались высоким спросом в стране и за рубежом. Осязание до такой степени заменило ему глаза, что он был в состоянии обнаружить и устранить любое пятно, любую неровность окраски на полированном дереве. Его дар механика и любовь к музыкальному искусству унаследовали двое из его сыновей.
Сумасшедшие
Дом сумасшедших, который, как сказано, был окружён с суконной фабрикой одной стеною, располагался так близко от моей спальни, что я часто не мог уснуть от пения, смеха, проклятий и буйства его бедных обитателей. Часто я слышал ночи напролёт пение безумной женщины, состоявшее из единственного слова «ририрольдиди». Она непрерывно пела эту бессмыслицу на один и тот же мотив, всё время притопывая. Только с приближением дня звуки постепенно ослабевали, казалось, сон и усталость, наконец, снисходили к ней. Другой сумасшедший всю ночь выкрикивал слова «черепа и салат из капусты», гремя цепями; потому что в то время буйнопомешанных ещё приковывали. В промежутках часто слышались звуки, как от сильных ударов головой об стену.
Свет луны, особенно молодой, каждый раз вызывал у всех усиление этих жутких звуков и ночного беспокойства, в которые, словно стараясь их успокоить, весенними ночами порой вливались трели соловья из дворцового парка по соседству. Я много раз навещал несчастных в их кельях, так что скоро они начали меня узнавать и хорошо ко мне относиться. Звуки моего варгана производили на многих хорошее впечатление, и мне часто удавалось успокаивать буйствующих словами и взглядами. Жалко, что я тогда не записал своих наблюдений над многими из этих несчастных. Склонностью и некоторым умением обращаться с душевнобольными, которое мне потом пригодилось, вероятно, снабдила меня при рождении природа.
Большое участие я принимал, среди прочего, в ещё молодом человеке, который, кажется, тоже получил образование в Карловой школе; его звали фон З–р, но не следует его путать с однофамильцем, который впоследствии впал в сходное состояние. Он был небольшого роста, хрупкий, с нежным голосом, его сверкающие серые глаза недоверчиво бегали вокруг, — и когда появлялся человек, он закрывал глаза: потому что у него была навязчивая идея, будто его хотят отравить, что может произойти даже посредством взгляда. Говорили, что он впал в безумие из-за несчастной любви. Поэкспериментировав, я скоро добился, что при мне он держал глаза открытыми и смотрел на меня без недоверия. Когда он однажды из страха перед отравлением много дней ничего не ел, его слуга привёл меня к нему, и я побудил его поесть, предложив, чтобы мы по очереди ели его суп из одной ложки — сперва я зачерпну, потом он, — пока миска не опорожнится. Так мы и сделали, но через несколько дней мне пришлось это повторить, потому что он соглашался поесть только на этих условиях. Правда, когда наступило ухудшение, даже это средство контроля перестало помогать, и уже почти восемь дней кряду он отказывался от любой пищи. Я сидел с ним, он походил на скелет, со свинцовым цветом лица, глаза его ввалились, казалось, он больше совсем не мог держаться на ногах. Напрасно я уговаривал его, он всякий раз возражал: всё отравлено; тут вдруг он, словно из последних сил, бросился в каморку своего слуги, где в клетке сидела канарейка, выхватил её оттуда и одним глотком отправил её в желудок с перьями и костями, вскрикнув: она-то не отравлена, ха! ха! Он рухнул обратно на кровать, птица была проглочена так быстро, что слуга, приложивший ухо к желудку хозяина, утверждал, что ещё слышно, как там трепыхается птичка. В эту ночь он умер. Несколькими днями раньше он успел составить завещание, в котором отписал свой скелет князю фон Турн-унд-Таксис — на пуговицы и бильярдные шары.
Физический труд и другие занятия моего ума во время него
Позднее, когда меня стали знакомить с изготовлением сукна, поручения часто приводили меня к несчастным обитателям тюрьмы (потому что там находился прядильный цех), но они производили на меня всегда в высшей степени печальное, жуткое впечатление, я не мог сидеть у них, как у сумасшедших, не мог пытаться их вразумить, а всегда старался как можно скорее от них убраться. Вопли тех, кто при поступлении и отправке, зажатые в колоду, подвергались истязаниям, получая так называемые «приветствие» и «напутствие», часто пробуждали меня от поэтических грёз, когда я шёл тамошними коридорами.
Но и директор фабрики часто вынужден был пробуждать меня от мечтаний непоэтическими указаниями, ведь мне надлежало стать купцом. Он познакомил меня с линейкой — не в том смысле, что бил меня ею, а объяснил мне значение её делений, научил отмерять сукно, сворачивать его в рулоны и, окунув толстую кисть в краску, рисовать на них значок фабрики и номер; в последнем деле я, однако, превзошёл его самого благодаря моим навыкам живописца: часто я дополнял рисунок лавровым венком вокруг значка фабрики или изображал на рулоне герб города Людвигсбурга, орла или три оленьих рога. Распаковка и взвешивание бочонков с индиго тоже не были весёлым занятием. Синяя пыль проникала даже через одежду, и я расхаживал с синим лицом и телом. Но трудней всего мне давался отмер сукна при розничной продаже, которую мне позже тоже поручали, а ещё трудней — подсчёт переданных покупателям локтей. Бывало, при этом я принимал половину локтя за четверть и вместо шести гульденов регистрировал пять. Подсчёт денег тоже никак не хотел мне даваться, и я не освоил его по сей день. В результате от поэтических грёз меня часто будили ругань и упрёки. «В свободное время как следует штудируйте Нелькенбрехера и Бюшинга», — часто говорили мне. А я и читал эти книги, но во время чтения сочинял стихи и однажды, в глубокой задумчивости, в журнал для копирования переписки занёс, после копии письма в Италию, стихи на собачку директора, пришедшие мне в голову во время этой работы. В моём ближайшем окружении не было никого, кто бы разбирался в поэзии; зато в приюте (находившемся, как сказано, в тех же стенах) был молодой учитель по имени Лерер[*], много понимавший в поэзии, музыке и живописи и бывший сам хорошим музыкантом, но в особенности — превосходным пейзажистом. Он был старше меня, однако я сильно к нему привязался. Он всегда очень радовался моим стихам, я показывал ему все и надарил целые книги стихов, а он, в свою очередь, время от времени, мне на радость, клал их на музыку. Этот превосходный человек приносил мне в те дни духовного плена большое утешение и ещё в мои более зрелые годы часто приветливо являлся мне во сне. Он умер в Людвигсбурге, ценимый как учитель городской школы.
= = = = = = =
[*] Lehrer по-немецки и значит «учитель».
= = = = = = =
Ещё один милый человек имелся на фабрике, не в конторе, а среди рабочих. Он был мастером стригальщиков и звался Кюблер. Ему фабрика обязана установкой первых стригальных машин, которые он увидел в Брно. Я часто задерживался в его цехе и очень скоро научился от него стричь сукно на такой машине. В свою очередь я часто радовал его опытами с электричеством, и он очень помог мне при сборке новой электростатической машины сложного устройства. Он разделял и моё увлечение — где бы я ни находился, устанавливать и собирать камеру-обскуру, и мы соорудили превосходную камеру-обскуру в комнатке, перед которой проходили все находившиеся в этих помещениях, ещё имевшие право свободно перемещаться — фабричные рабочие, сироты, арестанты и психи, — и по воскресеньям часами наслаждались копошением разноцветной мелкоты на натянутом листе бумаги.
Прогулки. Крепость Асперг, Вольф и Бильфингер. Изучение природы
В такие воскресные дни, когда у нас было свободное время, мы вдвоём иногда отправлялись на прогулку и всегда брали с собой камеру-обскуру (мы смастерили маленькую, портативную), чтобы рисовать с натуры дома, группы деревьев и т. п. Очень часто мы выбирали дорогу к крепости Асперг, где мой брат Луи служил гарнизонным священником.
Там я порой видел через решётку одной из камер полковника Вольфа, заточённого за непростительную сдачу крепости Хоэнтвиль[*], которая казалась неприступной. Однажды я слышал, как старик хрипло кричал из-за своей решётки: «Пощады! Пощады!». Это было, когда через внутренность тюрьмы проезжал герцог. С тех пор ему больше не разрешали появляться у решётки своей камеры.
= = = = = = =
[*] Гора Хоэнтвиль, бывший вулкан, расположена вблизи Боденского озера. Крепость, сейчас разрушенная, относится к самым большим в Германии. Упоминается с начала X века, причём замок назывался Твиль, а крепость — Хоэнтвиль. В 1521 г. герцог Ульрих Вюртембергский получил право пользования крепостью и начал её расширять. В XVIII в. она уже использовалась как тюрьма. В 1799 г. французы её взяли и в 1801 г. сровняли с землёй.
= = = = = = =
Больше сострадания вызывал у меня и у всех его товарищ по несчастью — генерал фон Бильфингер, хотя тот находился не в тюрьме, а в деревне Асперг ниже крепости, навсегда сосланный туда после конфискации имущества. Бильфингер, плоть и дух которого уже были ослаблены возрастом, был комендантом крепости Хоэнтвиль[*]; но поскольку его силам уже не доверяли, ему после начала войны прислали полковника фон Вольфа. В уважение прежних заслуг и военных знаний Бильфингера за ним оставили звание губернатора и право первой подписи, но полковник фон Вольф был комендантом, отвечавшим за всё.
= = = = = = =
[*] В 1700–1800 гг. крепость Хоэнтвиль была тюрьмой для опасных преступников. В 1800 г. крепость была сдана французам без боя генерал-майором фон Бильфингером и старшим лейтенантом фон Вольфом, который 20.02.1799 был прислан для помощи 69-летнему Бильфингеру. Оба не имели достаточного влияния, чтобы добиться восстановления и оснащения, а также увеличения гарнизона крепости. Бильфингер ещё в 1794 г. нашёл её полуразрушенной. Прежний комендант (до 1797 г.), энергичный полковник фон Вольфскеель, делал что мог, но скоропостижно скончался. Когда комиссия из Штутгарта приехала в крепость, Вольф и Бильфингер напрасно просили её о помощи. В августе 1799 г. во время визита герцога Фридриха в Хоэнтвиль Бильфингер не осмелился его ни о чём просить. В 1796 г. проход австрийских и французских войск мимо крепости не был ей опасен ввиду нейтралитета Вюртемберга. Когда французы приблизились к ней в мае 1800 г., коменданты опять сослались на нейтралитет, что не было верно, т. к. Вюртемберг недавно присоединился к коалиции против Франции, и заявили, что крепость будет сопротивляться. При этом гарнизон насчитывал 106 человек, в основном инвалидов, артиллерия — 27 орудий, из них только два полностью исправных; дивизия Вандамма состояла из 10,5 тыс. человек. Вольфа, который лично явился с ответом к французскому командующему, Вандамм искусно переубедил, тотчас выставив против крепости артиллерию и людей и обещав, что в случае отхода французов и / или заключения мира Франция вернёт Хоэнтвиль Вюртембергу в нынешнем состоянии. Военный совет крепости постановил подписать капитуляцию на этих условиях. 27 мая военный трибунал в Динкельсбюле приговорил Бильфингера и Вольфа к смерти. Затем их помиловали. Наполеон отменил обещание Вандамма; 10 октября французы приступили к разрушению крепости и 1 марта следующего года завершили его.
= = = = = = =
Эта крепость на горе, как известно, была такова, что её можно было оборонять одними камнями. Ведь некогда рыцарственный Видерхольд[*] сидел в ней годами отважным стражником, как в гнезде среди скал, не уступая её ни другу, ни врагу. Его примеру не суждено было повториться. Оказалось достаточно трубачу, в шутку посланному французским генералом Вандаммом, проезжавшим у подножия горы, потребовать её сдачи, чтобы её комендант Вольф тут же спустился в штаб-квартиру Вандамма и заключил постыдную капитуляцию, которую подписали также одряхлевший Бильфингер и другие офицеры.
= = = = = = =
[*] Конрад Видерхольт (1598–1667), командующий в Тридцатилетней войне, известен прежде всего как защитник крепости Хоэнтвиль, где ему поставлен маленький памятник.
= = = = = = =
В последующие кампании, когда мой брат Карл часто встречался с Вандаммом, тот ему рассказал, что история с крепостью Хоэнтвиль, с посылкой трубача для её сдачи была затеяна им и его офицерами исключительно в шутку и что они никогда всерьёз не рассчитывали на сдачу этого гнезда среди скал, неприступного от природы.
Судьба Вольфа вызывала сострадание, какое возникает и к виновному; но меньше можно было винить Бильфингера, совсем ослабевшего от старости и болезни, тем более, что Вольфа ему прислали в заместители как раз из-за его дряхлости.
С печалью видел я, как старик, некогда учёный и высоко почитаемый военный, преподаватель Карловой академии, сидел на деревянной скамье перед шатким столиком в крестьянской избе, как бывало, глубоко задумавшись над картами и военными чертежами, отощавший и с запавшими глазами, словно грезил прошедшим. У него отняли всё, а на прожитие давали только пару крейцеров. Если бы эта участь постигла его одного; но она постигла и другую особу, ещё менее виновную, чем он; от конфискации его имущества пострадала некая фройлайн Фосслер, которую генерал ребёнком (как говорили, в качестве внебрачной дочери) взял к себе и самым тщательным образом воспитал. Она проживала в Людвигсбурге, до и после того часто ходила к нам в гости и принадлежала в то время к самым примечательным лицам этого города. Богатая умом и знаниями, она вдобавок образцово овладела искусством фортепианной игры, принадлежа к лучшим тогдашним пианисткам благодаря тонкой восприимчивости, изящному вкусу и выдающемуся мастерству.
Её учителем в этом искусстве был поэт Шубарт. Когда он находился в крепости Асперг в качестве узника, а она — в качестве дочери одного из тамошних военнослужащих, для него добились разрешения каждый день на час покидать камеру, чтобы учить её на фортепьяно. Стихотворения Шубарта, где упоминается Регина, адресованы ей. Больше всего ей делало честь, что она стойко и покорно переносила несчастье, свалившееся на её несчастного приёмного отца. Она потеряла всё, даже столь дорогой ей инструмент — роскошный рояль; ведь его тоже конфисковали. Из очень состоятельной особы она стала нищей. Как и её приёмный отец в Асперге, она снимала в Людвигсбурге одинокую комнатку и давала уроки игры на фортепьяно, а наряду с этим утешалась изучением древних — Гомера, Платона. Она по-прежнему как могла обеспечивала необходимым своего приёмного отца, даже когда тот, совсем впав в детство, перестал её узнавать и даже не желал больше пускать к себе. Перебраться к нему и жить с ним вместе она не могла, потому что в Асперге для неё не было заработка. Я часто встречал её на этой дороге с тяжёлой ношей, когда она шла к приёмному отцу. Она уже тогда была немолода, некрасива, но умна и рассудительна. Впоследствии ей вернули часть конфискованного имущества в форме пенсиона, к тому же она ещё и в преклонном возрасте хорошо зарабатывала уроками фортепьяно и рукоделием, пока не умерла несколько лет назад в Штутгарте отнюдь не бедной.
Во время таких прогулок я ловил возможность любить и наблюдать всё, что относилось к природе — пейзажи, деревья, родники, камни, птиц, бабочек и других насекомых; среди прочего на поросших травой валах крепости всегда можно было видеть самых красивых и пёстрых бабочек. Наряду со стихосложением изучение природы оставалось моим любимым занятием; ранним утром и поздней ночью я по-прежнему читал естественнонаучные книги. Романов я больше не читал. Меня занимали труды Раймаруса[*], Халлера[**], Бонне[***]. В библиотеке одного расположенного ко мне военного врача (д-ра Константена) я взял сочинение Месмера и Гмелина о магнетизме и уже тогда радовался описанным в нём духовным явлениям. Той же библиотеке я был обязан анатомией млекопитающих Йозефи[****], учебником общей и медицинской химии Жакена[*****], базовым курсом экспериментальной физики Хаука (Haugk) и статьями Стеффенса[******] по естественной истории Земли. В благодарность я в рифму перевёл для своего друга-медика латинские стихи салернской школы[*******]. Все эти книги я читал и изучал с любовью; при этом труды Нелькенбрехера и Бюшинга лежали на столе сверху, но я редко к ним прикасался.
= = = = = = =
[*] Иоганн Альберт Генрих Раймарус (1729–1814) — гамбургский врач, естествоиспытатель и учёный-экономист. Ввёл в Гамбурге прививку против оспы и ввёз на континент громоотводы из Англии.
[**] Вероятно, А. фон Галлер (1708–1777), швейцарский анатом, физиолог, естествоиспытатель и поэт.
[***] Шарль Бонне (1720–1793) — швейцарский натуралист и философ.
[****] Вильгельм Йозефи (1763–1845) — немецкий хирург и акушер, преподавал в Ростокском университете.
[*****] Йозеф Франц барон фон Жакен (1766–1839) — австрийский химик и ботаник.
[******] Вероятно, Хенрик Стеффенс (1773–1845) — философ, естествоиспытатель, университетский преподаватель и поэт родом из Норвегии.
[*******] Салернская врачебная школа — высшая медицинская школа в итальянском Салерно (с IX в.), возникшая при монастыре Монтекассино. Её расцвет пришёлся на X–XIII вв. При императоре Фридрихе II признавались врачами только окончившие Салернскую школу. Под стихами салернской школы Кернер имеет в виду, вероятно, стихотворное сочинение о гигиене XI или XII в. на латыни «Regimen sanitatis Salernitanum» («Салернские правила здоровья»).
Комментариев нет:
Отправить комментарий