Дружеские отношения моего брата с Адамом Луксом
Одним из его друзей в то ужасное время в Париже, об убийстве которых он скорбел особенно глубоко, был, наряду со страсбургским мэром Дитерихом, и Адам Лукс из Майнца — молодой человек, который, как он сам, воодушевляемый только стремлением к чистой гражданской свободе, с отвращением отвернулся от террора Марата и других народных тиранов и пал на эшафоте как мужественный защитник героической Шарлотты Корде[*], каковая судьба чуть не постигла и его самого, когда он защищал своего друга — мэра Дитериха.
= = = = = = =
[*] Шарлотта Корде (1768–1793) — правнучка драматурга Корнеля, дворянка республиканских убеждений из Нормандии, убившая Ж.-П. Марата, одного из ведущих монтаньяров (членов партии Горы) и сторонника якобинского террора.
= = = = = = =
В письмах, которые он в 1795 г. напечатал в «Клио», ежемесячном журнале по современной истории Франции, он посвятил своему благородному другу Луксу несколько памятных листов, которые тогда же отослал в рукописи на родину и которые я прочёл с участием, хотя был ещё мальчиком. Я часто слышал от него утверждение, что эти записки о Луксе послужили Жан-Полю основой для известного великолепного сочинения о Луксе и Шарлотте Корде[*]. Итак, в этих письмах говорится:
= = = = = = =
[*] Вероятно, имеются в виду главы 67–69 «Путешествия на воды доктора Катценбергера», см. Приложение к данному изданию.
= = = = = = =
«Адам Лукс из окрестностей Майнца жил там в окружении своей супруги и своих детей как обеспеченный селянин и образованный философ. Его главным удовольствием было изучение древних. Зрелый ум, восприимчивая ко всему возвышенному душа, крепкое и здоровое телесное сложение были бесценными свойствами, соединившимися в нём, что бывает редко. История греческих и римских республик мощно влекла его, а душа Катона, казалось, влилась в его душу. Когда французские знамёна взвились над валами Майнца, когда в Майнце собрались депутаты завоёванных рейнских областей и сформировали рейнско-немецкий Конвент, Лукс тоже стал членом этого собрания, от которого он после того, как оно проголосовало за объединение с Францией, был делегирован в Национальный Конвент в Париже вместе с Потоцким[*] и знаменитым Форстером[**], слишком рано погибшим для свободы и наук. Депутация из Майнца прибыла как раз в момент, когда борьба между партиями жирондистов и монтаньяров уже зашла так далеко, что плетущий заговоры парижский муниципалитет при помощи некоторых вождей второй партии боролся с первой, проявляя беспримерную ярость. Легко представить, на чьей стороне были симпатии Лукса.
= = = = = = =
[*] Местным купцом.
[**] Георг Форстер (1754–1794) — естествоиспытатель, путешественник, публицист, один из вождей Майнцской республики. Родом из Гданьска. Сопровождал отца, также естествоиспытателя, в научной экспедиции на Волгу. Год проучился в Петербурге. В конце 1760-х гг. перебрался в Англию. Участвовал во втором кругосветном путешествии Джеймса Кука и написал его биографию. После взятия французами Майнца в 1792 г. и основания там якобинского клуба Форстер стал его членом и активно участвовал в основании первой демократической республики на немецкой земле — Майнцской. Был вице-президентом временного правительства. Его выбрали депутатом в Рейнско-немецкий национальный конвент. С января по март 1793 г. редактировал «Новую Майнцскую газету, или Друга народа». Французский конвент принял Майнцскую республику в состав Франции, но в июле 1793 г. французские войска в ходе отступления покинули её территорию. Форстер не мог вернуться домой из Парижа: император Франц II запретил сотрудничество германских подданных с революционным правительством Франции, так что Форстер подпал под имперскую опалу. Якобинский террор не заставил Форстера отвернуться от революции, которую он сравнивал с ураганом. «Человек, приведённый ею в действие, может совершить вещи, непостижимые для потомков из-за своей ужасности.» Умер от воспаления лёгких ещё до кульминации террора.
= = = = = = =
Замкнувшись в себе, вдали от общества, он по большей части возвращался к нему только вечером, к началу спектакля, остальное время дня он проводил в одиноких прогулках, особенно по Булонскому лесу, где под прохладной сенью дуба читал то письма Брута к Цицерону, то других древних писателей, знакомясь с великими республиканцами античности, и, окружённый их священными тенями, погружённый в глубокие раздумья, взвешивал величие древности, позорное состояние своей родины и тогдашнее положение вещей во Франции. Я много раз встречал его во время этих прогулок. Его лоб был гладок, голос спокоен, как у мыслящего человека; серьёзный взгляд его глаз был словно погружён в сияющую безмятежность — выражение его душевного покоя. Свершилась революция 31 мая[*], и началось исполнение всех страшных предчувствий, с которыми он до тех пор старался бороться. Несколько его друзей унесли с собой в темницу обломки республики, другие блуждали с ними по департаментам в поисках мужества, республиканских добродетелей и помощи против одерживающего верх деспотизма. Юг уже вооружался, и на Западе гроза как будто собиралась мгновенно обрушиться на головы преступников — когда предательство, изобретательностью превосходящее добродетель, сумело отвести от себя грозившую ему молнию и направить её на голову самих тех, кто вызвали её на благо свободе и республике.
= = = = = = =
[*] Восстание 31 мая — 2 июня 1793 г. во Франции лишило власти жирондистов.
= = = = = = =
Пока департаменты собирались с силами, одна девушка решилась отомстить за растоптанную свободу — от решения до исполнения она проделала только путь, отделявший Кан от Парижа. Едва её взор увидел место, где свершилось великое кощунство — убийство свободы, как её мстящая рука уже вонзила кинжал мести в преступную грудь Марата. — Можно ли после этого удивляться, что она выбрала именно его, который, далёкий от стремления скрывать свою отвратительную душу подобно Пашу[*], призвал её и свою омерзительную внешность на помощь, выставил на всеобщее обозрение и так сделал видимым средоточием всего, что чувствовало себя способным на преступления и зверства. Его смертоносные послания были ей знакомы, поэтому он должен был погибнуть.
= = = = = = =
[*] Ж.-Н. Паш (1746–1823) — сперва жирондист, потом якобинец, много способствовал установлению якобинской диктатуры. Некоторое время был военным министром, затем — мэром Парижа. После 9 термидора был сослан в Гвиану, вернулся после общей амнистии.
= = = = = = =
Лукс как раз находился на улице Сент-Оноре, когда необычное оживление на улицах привлекло его внимание, и он спросил о его причине. Ему ответили, что это везут на эшафот убийцу Марата — то есть передают великую жертву лучшему миру. Лукс остался среди зрителей. Шарлотта Корде появилась, её взгляд, смесь величия и сострадания, не отрывался от толпы народа. — Лукс прочитал в её чертах, что было дано прочесть лишь немногим — его глаза встретились с её глазами — большего не потребовалось, чтобы заглянуть в самую глубь её души и обнаружить ту гармонию, которая в одно мгновение и навеки роднит великие сердца. — Ему рассказывали о фанатичной аристократке; он нашёл республиканку, которая, отдав высокий долг взывавшему к отмщению Отечеству, шла навстречу смерти, чтобы удовлетворить требованиям закона, со взглядом, который уже за три шага до эшафота преобразил её существо, придав ему облик, который оно должно было принять лишь после него; ему говорили о старой ханже, а он увидел девушку в полном расцвете молодости, девушку, у которой близость смерти не смогла похитить ни одну из роз, украшавших её щёки — которой девственное целомудрие в сочетании с героизмом и красотой придавало неотразимое очарование, вынуждавшее даже самый тупой фанатизм воздать ему должное внезапным прекращением дикого рыка, а преступление — слезой, вызванной жалким остатком человечности. Лукс последовал за Шарлоттой до самого эшафота, его хорошо устроенные, не ослабленные глаза подмечали мельчайшее из её движений, то, как она приблизилась к эшафоту и вступила на подмостки смерти, нежный румянец стыда, которого не смог прогнать даже грозный нож гильотины, когда подручные палача обнажили её девственную грудь — ничто не укрылось от его пытливого взгляда: нож упал — онемев, как поражённый громом, стоял он возле скорбного помоста и, наконец, с трудом оторвался от ужасного зрелища. Ещё один взгляд на обезглавленный труп — и в этот самый миг какая-то дикая бестия бьёт кровоточащую голову по лицу.Кровожадная толпа даже на пике своей кровожадности возмущена отвратительным кощунством — Лукс разделяет это возмущение — оно облегчает его душу, осаждённую тысячей чувств, и даёт ему силы добраться до квартиры, где он полностью предаётся своей безграничной боли — он тысячу раз вызывал в памяти возмутительную и потрясающую душу сцену, которой был свидетелем, чтобы тысячу раз ощутить те же муки. Теперь в его глазах молчание было преступлением: он считал, что должен дать Франции и своим избирателям верное изображение ситуации. Он хотел принести правде жертву, которая, если даже будет потеряна для настоящего, станет настолько возвышенным примером исполненного гражданского долга, что непременно пригодится будущему.
В то время, как весь Париж говорил об этой сцене в лучшем случае дома, при закрытых дверях и забыл её так же быстро, как увидел — молча восхищался героиней или вслух проклинал её, — Лукс написал хвалебную речь о возвышенной республиканке и второе сочинение — о контрреволюции 31 мая, зачинщикам которой он открыто выражал своё отвращение, открыто проклинал их как врагов свободы, как предателей республики. Он решился истечь кровью на том же эшафоте, где испустила дух Корде, вдохновлённая любовью к Отечеству. Он решился бежать от деспотизма способом, достойным гражданина-республиканца, и спасти своим высоким мужеством честь тех, кто, поручив ему почётную миссию, ещё прочней привязали его к делу свободы. — В то время, когда вышли оба сочинения, Париж уже так склонился перед новым деспотизмом, что почти все считали фамилию «Лукс» вымышленной, а сочинения приписывали неизвестному автору. Когда, наконец, выяснилось, что этот Лукс действительно существует, большинство сочли его человеком, потерявшим голову от любви, большинство упоминали об этом деле, пожимая плечами, и лишь несколько республиканцев поняли всё великое значение этого поступка, тем более великого, что, пока Лукс писал против 31 мая, все перья Парижа восхваляли тирана, а все граждане разделяли ответственность за события и последствия 31 мая, кто деятельным участием в них, непосредственным или отдалённым, кто преступным молчанием. Едва получив оба сочинения, я поспешил к Луксу. — Я нашёл его на его квартире в общежитии голландских патриотов на улице Демулен. — Он как будто испугался, увидев меня — я не дал ему времени спросить о причине этого посещения — плача и обнимая его, я проклинал судьбу, допустившую такое уничтожение прекраснейших надежд и перспектив. Лукс настаивал, чтобы я его покинул, потому что, по его словам, он каждый миг ждал ареста и не желал подвергать ни одного из своих друзей ни малейшей опасности, ни малейшему подозрению.
Когда его первое сочинение лежало под печатным прессом, а рукопись второго уже была передана типографу, он написал следующее письмо одному соотечественнику, взгляды которого на тогдашние политические события несколько отличались от его собственных, причём основное идейное различие заключалось в утверждении последнего, что майнцская депутация обязана соблюдать полный нейтралитет. Это письмо достаточно доказывает, как далёк он был от всякой экзальтации, измеряя объём своего долга буквально в лоне душевного спокойствия. Вот список или, точней, перевод его письма, составленного по-французски:
"Г-ну...
Мой дорогой друг и согражданин!
Поскольку сочинение, которое я написал и отдал в печать без Вашего ведома, вышло в свет; поскольку преследования, которые оно на меня навлечёт, оставляют меня в неизвестности относительно времени моего ареста, я, не дожидаясь событий, этими строками прощаюсь с Вами. Настоящим я формально заявляю Вам, что записал свои размышления без Вашего ведома, заявляю это не для того, чтобы избавить Вас от спора о моём взгляде на наше политическое положение, который отличается от Вашего, а прежде всего потому, что знаю ожесточение инквизиторов и не хочу подвергать опасности никого, кроме самого себя.
Только не считайте меня достаточно глупым для того, чтобы не предвидеть участи, какую мне готовит сочинение, тем более удивительное для власть имущих, что они не задевали меня лично. Однако мой принцип — становиться на сторону правого, чего бы то ни стоило. Моё бескорыстие и моя совесть, надеюсь, вознаградят меня за ждущую меня участь. Я очень доволен тем, что жил вместе с Вами во время нашего изгнания — благодарю Вас за все дружеские услуги, какие Вы мне оказали, и обнимаю вас от всего сердца. Прощайте.
Адам Лукс."
Это письмо, написанное спокойным языком, излагает мотивы поступка в самом неприкрашенном стиле и одновременно носит совершеннейшую печать его твёрдого характера. Форстер, живший в одном доме с Луксом, узнал о его первом сочинении только тогда, когда оно уже было отдано в печать, и прочёл второе перед тем, как Лукс отдал его типографу. Осведомлённый о тогдашнем положении вещей, он хорошо понимал, что второе сочинение имело ещё большее значение, чем первое, и неизбежно должно было повлечь за собой для Лукса неприятные последствия. Поэтому он пустил в ход все средства убеждения, хотя безуспешно, чтобы заставить друга хотя бы скрыть последнее; Лукс стойко держался принятого решения: "Если правде, — возражал он, — если справедливости суждено поражение, я желаю хотя бы разделить его с нею." Сочинение было отослано и, как вы знаете, напечатано.
Ожидаемое произошло. Лукс был арестован: явился комиссар революционного комитета секции со стражниками, то есть с парой вооружённых граждан, полагавших себя свободными и по большей части представлявшими из себя слепые орудия тирании. Он спросил Лукса, является ли тот автором обоих опубликованных сочинений. — "Да, товарищ, — ответил Лукс, — я автор, а вот единственный экземпляр, какой у меня ещё остался." — В то время, как комиссар занимался протоколом, Лукс завтракал с величайшим спокойствием, мысль, что он в руках инквизиции, ни в малейшей степени не уменьшила его аппетит, скорее, казалось, усилила его.
Его отвезли в карете в ближайшее отделение Комитета безопасности Национального Конвента. После того, как его довольно долго продержали в приёмной, он был, наконец, допущен к инквизиторам.
Капуцин Шабо (тот самый, который женился на австрийской девице) тогда был председателем высокого инквизиционного трибунала французской Республики или, скорее, фракции Горы. — Республиканская гордость, благородное негодование, перешедшие, наконец, в справедливый, однако сдерживаемый гнев — таковы были ответы, которые немец дал французскому негодяю. Шабо и его коллеги не испытывали желания дольше оставаться в компании такого человека. Лукса немедленно отвели в тюрьму Ла Форс. В тюрьме он впервые оказался в обществе: он нашёл здесь Миранду[*], Монтанье[**] и некоторых других республиканцев. Впоследствии добавились Верньо[***], Валазе[****] и другие депутаты, осуждённые на смертную казнь.
= = = = = = =
[*] С. Ф. Де Миранда-и-Родригес (1750–1816) — руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке. В поисках поддержки для восставших он в 1792 г. приехал во Францию и сблизился с жирондистами, после чего служил во французской армии. Был дважды арестован; в первый раз его оправдали, во второй, после революции 31 мая, он сидел в тюрьме до термидорианского переворота и был отпущен в январе 1795 г. С 1797 г. занят освобождением Венесуэлы, стал её первым правителем. После подавления восстания был осуждён испанским судом и умер в тюрьме.
[**] Миранда (генерал), один из благороднейших республиканцев Франции — о нём можно сказать: in utrumque paratus [«искусный во всём», лат.]; Монтанье, председатель первого революционного трибунала. (Прим. автора.)
[***] П. В. Верньо (1753–1793) — глава партии жирондистов. Гильотинирован 31 октября 1793 г.
[****] Ш. Э. Дюфриш де Валазе (1751–1793) — депутат Конвента, жирондист. Закололся кинжалом в суде после вынесения смертного приговора.
= = = = = = =
Лукс, как большинство заключённых, посвящал начало дня чтению. Перед обедом все собирались в украшенном аллеями внутреннем дворе тюрьмы; там обсуждали с большой свободой современную историю и события дня, и здесь я — благодаря случаю, который мне благоприятствовал — не раз проводил целые часы в обществе благороднейших республиканцев, которые, так сказать, уже видели вдали чашу с ядом.
Товарищи по несчастью ценили Лукса и восхищались им, то есть он уже на земле был вознаграждён за то, что в обычной жизни называют несчастьем. Даже начальники и служители тюрьмы были поражены его стоическим мужеством: ни одна жалоба не сорвалась с его уст, и любое желание, любое требование он выражал с достоинством, о котором свободный человек менее всего имеет право забывать, когда рабы держат его в оковах.
Чтобы навещать заключённого, нужна была справка-разрешение от революционного комитета одной из секций, которую затем надо было подписать в муниципальном комитете безопасности, а на меня тогда уже донесли из-за больших преступлений — одни дураки как на фельяна, другие — как на жирондиста, — поэтому я остерёгся ходить и в тот, и в другой бандитский вертеп. Остриженных волос, длинных брюк и сюртука в сочетании с моложавой внешностью мне хватило, чтобы служители тюрьмы (всегда начинавшие с требования справки) хотя бы не прогнали меня сразу. Когда я назвал имя Лукса, мрачные черты консьержа преобразились, и сотня засовов отперлась передо мной. В один прекрасный день я застал Лукса с "Journal de la Montagne"[*] в руках, взволнованным и почти возмущённым; он расхаживал туда-сюда. Я уже знал причину. — Один из его сограждан, желавший непременно вызволить Лукса из тюрьмы (Г. Ведекинд), побудил Лаво, издателя этой газеты, включить в неё статью в защиту Лукса. В ней были описаны его заслуги перед свободой, его великое деяние было объяснено любовью к Шарлотте Корде, якобы вскружившей ему голову, то есть его пытались освободить из тюрьмы как придурка, который, пока был полностью в уме, приобрёл заслуги перед Республикой.
= = = = = = =
[*] «Газета Горы», то есть монтаньяров (фр.).
= = = = = = =
Лукс с отвращением отбросил маску, потому что Франция звалась республикой, потому что он не скрывал республиканских взглядов: что Брут считал дозволенным в царские времена, он уже не счёл бы дозволенным во времена республики.
Монтанье, Верньо и Миранда в моём присутствии осаждали Лукса просьбами воспользоваться благоприятной возможностью и сохранить себя для лучших времён — но их уговоры не помогли: Лукс отверг это средство и потребовал у Лаво срочного опровержения — Лаво исполнил свой долг и опроверг. В последние месяцы его заключения он содержался так строго, что служители тюрьмы больше не имели права пускать к нему никого без разрешения, а сами справки стали выдавать крайне редко. Наконец, благоприятный случай позволил нам сообщать друг другу вести о нашем положении и обстоятельствах. Лукс посылал мне письма для своей супруги и своего друга Фогта, причём часто; как только я их получал, я отдавал их нашему общему другу Форстеру, имевшему больше возможностей доставить их по адресу. У меня сохранилось в памяти место из письма к профессору Фогту, где он просил своего почтенного друга передать коадъютору фон Дальбергу[*] заверения в его почтении — поскольку я не знаю, дошли ли эти письма по адресу в то время, когда почты находились под надзором 48 тыс. инквизиторов, не хочу предавать забвению дело, великую ценность которого г-н фон Дальберг при его философии сумеет оценить. В письме к супруге каждое слово дышало самой нежной любовью мужа и — отца.
= = = = = = =
[*] Вероятно, Карл Теодор Антон Мария барон фон Дальберг (1744–1817) из Мангейма, государственный деятель, писатель, друг ваймарских классиков, член нескольких научных академий. В 1787 г. он был избран коадъютором архиепископа Майнцского, через две недели — коадъютором епископа Вормсского, а через год — епископа Констанцского. В 1788 посвящён в сан епископа. Коадъютор — католический титулярный епископ, то есть назначаемый в помощь епископу соответствующей епархии, но не являющийся её ординарием (правящим архиереем). После 1803 г., когда Майнц окончательно отошёл Франции, Дальберг боролся за сохранение католической церкви в Германии. C 15 июля 1803 г. — князь-архиепископ Регенсбурга. Папа согласился с его идеей учреждения должности кардинала-примаса Германии (хотя только на словах — из-за сопротивления курии), и до смерти Дальберг носил этот титул. В 1806 г. Дальберг назначил своим коадъютором племянника Наполеона, за что его осудили даже друзья. После создания Рейнского союза Наполеон назначил Дальберга его главой. В 1810 г. Наполеон отдал княжество Регенсбург Баварии, а Дальберга вне связи с его церковной должностью сделал великим герцогом во вновь учреждённом герцогстве Франкфуртском. В 1811 г. Дальберг в Париже добивался освобождения захваченного французами папы римского. С падением Наполеона вернулся в Регенсбург. Похоронен в тамошнем соборе. Завещал своё художественное собрание городу Ашаффенбург.
= = = = = = =
Прошло от десяти до четырнадцати дней, а я так и не получил вестей от Лукса; однажды, читая, как обычно, вечернюю газету, я нашёл на последней полосе статью «Революционный трибунал». На этот раз в ней стояли страшные слова: Лукс, депутат рейнско-немецкого Конвента, в три часа предстал перед трибуналом — на вопрос, является ли он автором сочинения против революции 31 мая, он ответил "да". Трибунал приговорил его как заговорщика против свободы, народа и единой и неделимой Республики к смерти; в пять часов приговор убийц был приведён в исполнение на площади Революции.
В одном сочинении последних десятилетий, описывающем тюремное заключение одного молодого республиканца, обнаружилось следующее место, касающееся славного Лукса:
"Адам Лукс, замечательный по своему положению депутата от города Майнца и своему восхищению необыкновенной Корде, ожидал смерти с высшей степенью стоического спокойствия. Он как раз обсуждал с нами опасность страстей и недостаток силы суждения, который всё время увлекает пылкую и неиспорченную душу дальше её цели, когда его позвали, чтобы передать ему обвинительное заключение по его делу — он прочёл его хладнокровно и, пожав плечами, сунул в карман.
"Вот, — сказал он нам, — мой смертный приговор. Это чудо безвкусицы отправляет на эшафот представителя города, который послал меня, чтобы принадлежать вам. Я кончаю жалкую жизнь на 28-м году; — завтра я буду холоден, как этот камень! Однако скажите тем, кто заговорит с вами обо мне, что, если я заслужил смерть, то не среди французов, где мне пришлось её принять — скажите им, что я спокойно и с презрением смотрел, как она близится." —
Ночь он провёл, делая записки, позавтракал с аппетитом, отдал своё пальто одному невезучему заключённому, в три часа предстал перед трибуналом и в шесть часов был мёртв."
В оригинале написано "девять часов" и "три часа", но это неверно.
Славный юноша, который 17-летним мальчишкой участвовал в битве при Жемаппе[*], сын моего квартирного хозяина, как раз встретил Лукса, когда того везли мимо из Лувра — он знал о наших отношениях, и, поскольку за несколько минут до этого видел меня находящимся в неведении о происходящем, то последовал за Луксом к эшафоту и потом поспешил сообщить мне ужасную весть вместе со всем, что видел сам.
= = = = = = =
[*] Сражение на территории нынешней Бельгии между Северной армией генерала Дюмурье и австрийцами под командованием герцога Альберта Саксен-Тешенского. Австрийцы были в меньшинстве и потерпели поражение. В результате французские войска заняли все Австрийские Нидерланды.
= = = = = = =
На этот раз повозка ехала не как обычно, через улицу Сент-Оноре, а вдоль Сены и стены сада Тюильри. Не знаю, потому ли, что было уже поздно, или потому, что убийцы, чувствуя, как отвратителен их поступок, не хотели слишком выставлять на обозрение обманутой толпы великую жертву, приносимую ими деспотизму.
Вместе с Луксом ехала какая-то женщина. Он ободрял её и не уставал называть тем немногим, кого встречал по пути, имя народного тирана. Он взошёл на эшафот, как на ораторскую трибуну.»
Возвращение моего брата Георга в Людвигсбург через Швейцарию
В это время, когда началась борьба между жирондистами и монтаньярами или, скорее, муниципальным советом Парижа, мой брат Георг с неистовством молодости бросился на помощь первым. Ворота тюрьмы практически уже раскрылись перед ним, когда ему всё-таки удалось до некоторой степени заручиться защитой датского посольства как врачу датской больницы. Но когда после казней Камилла [Демулена] и Дантона буря беспощадно разгулялась, он при посредничестве датского проповедника и одного друга (которого в письме к Райнхольду он называет «нашим старшим братом»), будущего графа Райнхарда, сына вюртембергского декана в Балингене, получил паспорт для поездки в Швейцарию. Райнхард, с которым его позднее связали самые доверительные отношения, рядом исключительных совпадений был заброшен в департамент иностранных дел как столоначальник. С паспортом Райнхарда он теперь за три дня, почти голый и лишившись денег, добрался до Швейцарии, с рекомендациями от Райнхарда, отвечавшего за Швейцарию, к Башеру и Бартелеми, французским поверенными в делах. Там он нашёл, по его собственному выражению, возможность служить делу свободы на чужой земле, в то время как внутри Франции её каждодневно убивали самые оголтелые безумцы.
Но пребывание в Швейцарии сделалось ему очень неприятно из-за партийных дрязг, которые там уже процветали. Как друг республиканской свободы он подвергался жесточайшим нападкам аристократов, как враг кровавых псов — не пользовался горячей любовью оголтелых демократов. Число мысливших умеренно и в Швейцарии было мало, кроме того, они были боязливы и слабы. Поскольку он попал под проскрипцию, Башер и Бартелеми служили ему слабой защитой.
Поэтому в Базеле ему разрешили остаться лишь на пару дней. В Цюрихе он с трудом добился разрешения прожить три месяца в частном доме. В Винтертуре цюрихские аристократы устроили так, что от него потребовали вюртембергского паспорта.
К тому же уже миновало 10 термидора[*], французские войска летели от победы к победе. Друзья настаивали, чтобы он уехал в Вюртемберг, и он сам, как все вюртембержцы, чувствовал тоску по родине, вероятно, ещё сильнее гнавшую его туда, чем мысль, за которую он всё время держался — что и здесь он может послужить делу свободы. Так что, крайне ограниченный в средствах, он совершил пешее путешествие в Людвигсбург. Отец принял его, как следовало ожидать, очень холодно. Напротив, даже у некоторых советников герцога он нашёл благосклонность и участие, что возбудило ревность и подозрения. С ведома герцога его принял тайный секретарь последнего, г-н Шваб, который, как очень порядочный человек, имел на герцога большое влияние, и обсудил с ним, как с лицом хорошо осведомлённым, положение во Франции, последствия тамошней революции и т. д. Но, поскольку Георг советовал присоединиться к Франции, а на вопрос, не посадит ли Конвент вместо Людовика XVI на трон его сына в качестве Людовика XVII, со смехом указал на солнце и спросил, не превратится ли оно добровольно в луну, всё-таки с ужасом осознали, откуда он явился и как далеко зашло дело с этим бывшим людвигсбуржцем.
= = = = = = =
[*] Термидорианский переворот 27 июля 1794 г. (9 термидора II года по республиканскому календарю). После того как якобинцы провели чистку в армии и революционных комитетах, уничтожив эбертистов и дантонистов, большинство Конвента почувствовало себя неуверенно. Одновременно складывался культ личности Робеспьера. Когда тот заявил о заговоре против республики внутри Конвента и обоих Комитетов, но отказался назвать имена заговорщиков, те восприняли его слова как угрозу всем своим членам. Образовался заговор, и 9 термидора Конвент постановил арестовать Робеспьера. Поскольку парижские секции были подавлены самими якобинцами, они не смогли оказать ему поддержку. Кроме того, народ был недоволен экономическими мерами якобинцев. Последовали массовые казни Робеспьера, Сен-Жюста и их сторонников, а также функционеров восставшей Коммуны. Конвент ограничил полномочия обоих Комитетов, Коммуну заменил административной комиссией и закрыл Якобинский клуб.
= = = = = = =
Соответственно, уже во второй половине дня после этой беседы по поручению герцога к моему отцу явилась одна эмигрантка, графиня Malchewska[*] (которая часто выполняла при добром герцоге обязанности посла), и разъяснила ему, что герцог лишь из стремления пощадить его негласно отдаёт его сыну приказ как можно скорее перейти границу в обратном направлении. Прощания с отцом не было.
= = = = = = =
[*] Возможно, Malczewska (Мальчевская).
= = = = = = =
Моей матери едва хватило времени починить сыну одежду и бельё. С небольшой суммой денег, данных матерью без ведома отца, он пешком отправился в Швейцарию, но когда пришёл в Альдинген, в окрестностях Балингена, там оказался австрийский кордон, у которого он возбудил подозрения. Они забрали его бумаги, характер которых, разумеется, сильно отягчил его положение. Затем его отправили в тюрьму, возможно, чтобы предать позорной смерти, но тут около полуночи в тюрьму явился местный староста по фамилии Меснер. Он принёс ему одежду девушки из Бара[*] — синюю юбку, красные чулки и чепчик, — и велел ему в таком виде идти с ним из тюрьмы домой. Переодетый так, он ещё до наступления дня в сопровождении слуги старосты продолжил путь мимо австрийских войск до соседнего селения, где их уже не было, и так вскоре через германскую границу попал в Швейцарию. После краткого пребывания там он в начале января вновь оказался в Париже.
= = = = = = =
[*] Бар (Baar) — деревня на востоке Вюртемберга, в округе Айхах-Фридберг.
= = = = = = =
Корреспонденции, которые он посылал в Гамбург и в политический ежемесячник Устери[*], занимали его и давали ему хлеб. Он присутствовал при известных волнениях весной и в начале лета. Первого прериаля он чуть не пал под ножами введённой в заблуждение толпы народа и с большим трудом избег опасности. — О его дальнейшей судьбе ещё будет сказано. Рассказанное здесь пришлось на моё раннее детство — время, когда я часто, лёжа в спальне родителей, даже в тишине ночи ещё слышал их озабоченные беседы об этом моём брате, покинувшем родину, и его приключения яркими красками отпечатались в моём юном воображении.
= = = = = = =
[*] Пауль Устери (1768–1831) — швейцарский ботаник. Сочувствовал Французской революции. В 1797 г. выбран в члены Большого Цюрихского совета. Основал газету «Швейцарский республиканец». После создания Гельветической республики был выбран в её сенат (апрель 1798 г.; с сентября — председатель). Открыто осуждал насильственные действия французской Директории. Доказывал необходимость политической централизации Швейцарии.
= = = = = = =
Комментариев нет:
Отправить комментарий