Кернер. Книжка с картинками 8

Моя жизнь в Маульбронне. Тамошние учителя, тамошние галереи и монастырская церковь

Между Людвигсбургом и Маульбронном оказалась значительная разница: там — длинные, широкие, светлые улицы, искусственные аллеи, дворцовые постройки и солдаты, всё в новом стиле, чуть старше 60-и лет. Тут — монастырь XII века, окружённый высокими стенами, с цвингером, через который подъёмный мост вёл под тёмные своды ворот, в помещениях внутри стен — совсем никакого жилья, кроме квартир чиновников и здания прелатуры[*], к которому примыкал сам монастырь, ставший между тем обиталищем юных начинающих теологов. Вместо людвигсбургских церквей и башен, выкрашенных в белый и жёлтый цвета, словно сработанных столяром, здесь можно было видеть исчерна-серые от возраста галереи и церковь, предлагавшую своей внутренностью большие загадки, особенно фантазии мальчика.

= = = = = = =

[*] Прелатура — резиденция одного из четырёх вюртембергских прелатов, или генеральных суперинтендентов, до 1806 г. (Адельберг, Бебенхаузен, Денкендорф, Маульбронн). Прелат в Вюртемберге был аналогом католического епископа.

= = = = = = =

Странен был, при всяком звоне, вид башни, которая, стройная и лёгкая, поднималась из крыши этой церкви, выстроенной в форме креста, и от колебания колоколов заметно колыхалась туда-сюда. Архитекторы приводили это явление как доказательство её искусной, прочной конструкции[*]. В этом монастыре и его галереях, конечно, нельзя было уже встретить, как во время оно, цистерцианцев в белых с чёрным облачениях, зато было много жизнерадостных юношей, часто производивших отнюдь не монастырское впечатление, однако одетых на старый монастырский лад в длинные чёрные балахоны.

= = = = = = =

[*] Это колебание башни позднее, особенно после того, как повесили тяжёлый колокол, стало усиливаться и вызывать всё больше опасений, пока не было устранено стараниями г-на окружного советника по строительству Абеля — заслуженного хранителя этой удивительной монастырской постройки. (Прим. автора.)

= = = = = = =

Чтобы попасть в леса и поля, больше не нужно было шагать по длинным переулкам и аллеям; монастырь был построен на тесном пятачке, над ним вздымались красивые горы с виноградниками и пышными лесами. В его окрестностях находилось тридцать с лишним озёр, богатых рыбой и всеми видами водоплавающих птиц.

Мне теперь шёл девятый год, я очень быстро рос и отличался очень нежной, нервической телесной конституцией. Вдобавок вскоре по приезде со мной случилась большая неприятность. Мне всё было ново, в том числе приготовление вина. Была осень, в монастырскую давильню привезли виноград с ближайших гор, я пошёл туда посмотреть на это занятие, хотел поближе рассмотреть механизм пресса и нахально, впрочем, никем и не предупреждённый, залез на расположенный очень высоко рычаг пресса.

Не знаю, как это вышло, только я свалился и остался без сознания лежать на полу. Подоспевший рабочий счёл меня мёртвым и отнёс домой; мать положила меня в постель, обложила мою голову холодными компрессами — всё без ведома отца. На другой день мне стало лучше, но сознание не прояснилось, я выскочил из постели, побежал по всем комнатам, останавливаясь у каждого зеркала и восклицая: кто я? где я? что я такое? — Это состояние продолжалось восемь дней. Не думаю, чтобы мне вызывали врача. Тогда врачи не были в такой моде, и монастырский врач жил в нескольких часах пути отсюда, в Файингене. На помощь призвали простого хирурга, а меня предоставили в основном силам природы, которые, действительно, скоро вернули мне прежнюю полноту сознания после перенесённого сотрясения мозга.

Изобилие новых явлений, в том числе старинные помещения монастыря, многочисленные озёра с их рыбами, близкие виноградники с их ягодами, цвингер[*], окружавший монастырь и относившийся к зданию оберамта, — не могло не направить мою фантазию на внешние предметы. Школьная обязаловка тоже кончилась. В монастыре для меня школы не было, древние языки, географию, историю и т. д. мне преподавали отличники из старших монастырских воспитанников, и среди них были действительно замечательные юноши. Назову среди них теолога Прегицера, Кляйбера (впоследствии прелата и советника консистории), Кратца и др. Помимо того, старый профессор Майер, женатый на одной из племянниц моего отца, учил меня латыни и греческому.

= = = = = = =

[*] Карман перед основной стеной крепости, огороженный с внешней стороны более низкой стеною. Неприятель, забравшись в цвингер, оказывался со всех сторон окружён защитниками крепости.

= = = = = = =

Мой отец и сам в часы отдыха, которые он этим поистине превращал в дополнительный труд, сильно старался продвинуть меня по географии и арифметике. Приходится жалеть, что мою фантазию особенно заставляли скучать языки, что я не прикладывал усилий по собственной охоте, которая понемногу пришла позже, и что я долгое время рассматривал часы этих занятий как тягостное принуждение. Этим я доставлял моему доброму отцу много забот и затруднений. В наших домашних делах теперь произошли большие перемены по сравнению с Людвигсбургом. Моему отцу пришлось заняться большим хозяйством: от предшественника в должности, надворного советника Рюмелина, он унаследовал стойло, полное швейцарских коров, двух лошадей и большой сад в получасе пути от монастыря. Его любимое занятие в свободное время — выращивание деревьев — приобрело теперь больший размах. Наилучшие возможности для этого давали расположенные вокруг монастыря земли.

Цвингер монастыря

То был с обеих сторон закрытый стеной, низко расположенный, окружавший весь монастырь так называемый цвингер. В него попадали через большие, снабжённые тяжёлым засовом ворота стены в нескольких шагах от хозяйственных построек. Недалеко от них в этом саду стояла руина башни, возможно, некогда служившей тюрьмою, которую теперь, однако, приспособили для мирного занятия — высушивания фруктов, и действительно, в таком хозяйственном приспособлении была необходимость; ведь весь длинный цвингер был засажен самыми прекрасными фруктовыми деревьями всех видов, в те годы приносившими обильные урожаи. В окрестностях этой башни, несколько ниже, был устроен маленький цветник. К нему примыкали грядки со всевозможными овощами, и стены, защищая их от холода и ветра, давали многочисленным парникам и шпалерам подходящее укрытие. Ещё здесь находилось маленькое, с укреплёнными берегами озерко, в котором всегда было достаточно рыбы и птицы. Здесь даже часто пытались выращивать диких уток, которые на крупных озёрах часто оказывались в переизбытке, но в основном с тем результатом, что утки, оперившись, взлетали в небо и больше не возвращались. Над этим цвингером находилось крупное озеро, называемое Глубоким и отличавшееся обилием рыбы. Через наш сад проходил его сток, из которого я часто вытаскивал славную добычу — великолепных карпов. Весной, когда это озеро из-за талой воды с гор сильно вздувалось, оно образовывало большой каскад, обрушивавшийся в цвингер с ужасным шумом и представлявший в течение нескольких недель по-настоящему импозантное зрелище.

То, что в Людвигсбурге ещё не было мне знакомо — любовь к растениям и цветам, — здесь вдруг во мне проснулось. Сажать цветы на грядках, выращивать их в горшках доставляло мне величайшую радость; меня тянуло и в лес на поиски лесных растений, и я провёл там много часов, чтобы отыскать Ofris insectifera[*] (растение, цветки которого похожи на пчёл) и поставить дома в горшке. Мальвы, левкои, гвоздики я сажал частью сам, частью искал их, где мог, для своих посадок.

= = = = = = =

[*] Ophrys insectifera — офрис насекомоносная, разновидность орхидеи.

= = = = = = =

Друг Готфрид и его родители

В этом занятии у меня был единомышленник — сын профессора Майера по имени Готфрид.

Он был старше меня; добродушный, но в остальном очень прозаичный человек. Он числился в монастыре приходящим учеником и должен был стать студентом-теологом. Его отец часто кричал ему, завидев его рядом со мной: «Парень, парень! Древнееврейский ты должен учить, древнееврейский! Только так можно стать человеком.» Древнееврейский язык, вероятно, был главным козырем этого профессора, и в то время, как сам он считал, что древнееврейский сделал его человеком, тот делал его по меньшей мере очень странным, смешным чудаком. Его жена, как уже несколько раз упоминалось, племянница моего отца, тоже была весьма оригинальна, однако совершенно отличалась от своего мужа. Они с супругой всю жизнь обращались друг к другу на «вы». Не могу представить его иначе, как в белой хлопчатобумажной шапочке, с седыми волосиками, красным круглым лицом, круглым брюшком, коротеньким туловищем, толстым и заткнутым в обыкновенно грязный, засыпанный нюхательным табаком шлафрок, на поясе которого висела большая связка ключей. Это были ключи не только от кладовой и погреба, но и от комнат студентов — так называемого дортуара. Напротив, его жена всегда была одета в снежно-белое, имела лицо бледное, несколько припухлое, смотрела доброжелательно, но серьёзно. Она восторженно относилась к религиозным вещам и чистоту в своём доме довела до крайнего педантизма. Она так заботилась о чистоте полов в комнатах, что не только прислуга, но даже посетители должны были ходить по ним в чулках, сняв обувь; неудивительно, что из-за этого у неё были конфликты, прежде всего с её супругом, совсем не любившим чистоты.

Часто профессор пользовался для прогулок лошадью моего отца и брал меня с собой. Лошадь была очень высоким вороным конём, на которого его каждый раз подсаживал служитель амта. Во время таких выездов он всегда был одет в длинный чёрный фрак, фалды которого слева и справа доходили до башмаков, на которых красовались широкие серебряные пряжки. Круглый животик был прикрыт чёрным жилетом с отворотами. На голове у него была маленькая, остроконечная треуголка, а в руке — трость, покрытая коричневым лаком.

У одной из лошадей моего отца была та особенность, что она терпеть не могла шелеста бумаги. И вот, когда я как-то раз совершал с профессором такую прогулку, нам встретился местный почтальон. Профессор забрал у него газеты, чтобы с удобством почитать их на лошади; но едва он их развернул и лошадь услыхала шелест бумаги, как на полном скаку повернула. Профессор впился в неё короткими ножками, словно крабьими клешнями; уронив шляпу и трость, он держался обеими руками за луку седла и кричал отчаянным голосом: «Ловите лошадь!». Она проскакала с ним через ворота, а моя — следом, через монастырскую площадь на двор оберамта. Можно было подумать, что сюда несутся вестники пожара, все высунулись из окон и высыпали на улицу, но кавалькада благополучно проскакала мимо. Лошадь, добравшись до конюшни, резко остановилась. Профессору удалось удержаться верхом, судорожно вцепившись в неё, но его сняли с неё мертвенно-бледным, почти без чувств и отнесли к нам на квартиру. Он долго не понимал, где находится, и говорил, совершенно запутавшись, про Илию и его огненную колесницу, на которой ехал. Его супружеская половина, Тереза, которая тоже прибежала, старалась привести его в чувство холодными компрессами, усадив в кресло моего отца. Но он всё время говорил про Илию и что потерял своё пальто. «На вас не было пальто, и вы его не теряли, — успокаивала его жена, — и вы ехали не на колеснице, а на вороном коне, который понёс, и вообще, профессору не следует ездить верхом.» — «Как? я ехал верхом? — сказал он, — да, да, припоминаю, на вороном, у меня совсем черно перед глазами; а до этого был будто огонь. Вы правы, Тереза, я не буду больше кататься верхом, лучше пешие прогулки.» — «Но не когда земля грязная, — перебила Тереза, — потому что вы никогда не желаете снять обувь, входя в комнату.» Холодные компрессы и кровопускание, которое профессору сделали дома, скоро совсем излечили его от потрясения и ужаса; но с тех пор он никогда не садился на вороного.

Кузины и сёстры

Кроме сына у этих столь различных супругов было ещё две дочери, младшая из которых была близка мне по возрасту. Она унаследовала от матери кротость и любовь к порядку, у неё было круглое милое личико, один глаз совершенно чёрный, другой — совершенно голубой. Со своим братом и моими сёстрами, которые, правда, были старше неё, эти девочки часто занимали меня и сопровождали в саду и на прогулках. Моя самая старшая сестра, Людовика, имела очень живой, возбудимый характер. Черты её лица были правильны и красивы, и уже эмигранты в Людвигсбурге, а однажды и герцог Людовик сравнивали её с несчастной королевой Марией-Антуанеттой. Душа у неё была исключительно добрая, и она раздарила бы всё имущество, если бы ей разрешили. Какое несчастье, что для матери с её простым, тихим, заботливым характером она часто оказывалась чересчур эксцентрична, из-за чего они обе друг друга зачастую не понимали.

Во время нашего пребывания в Маульбронне её выдали замуж за славного представителя духовного сословия (Целлера, пастора в Вирнсхайме), и она умерла в Дердингене после того, как день и ночь с верной материнской любовью ухаживала за уже взрослым сыном духовного звания, которого поразила заразная нервная лихорадка[*], став, как он, её жертвой. Трое из её сыновей ещё живы, один из них — деятельный купец на родине, другой очень достойно руководит сельским хозяйством в великом герцогстве Гессен-Дармштадтском как директор. Третий посвятил себя военному делу. Когда мать была им беременна, уже упоминавшаяся дочь профессора Майера, имевшая один чёрный и один голубой глаз, часто с ней общалась, и это передалось её сыну: у него тоже оказались разные глаза — совершенно чёрный и совершенно голубой.

= = = = = = =

[*] Брюшной тиф.

= = = = = = =

Младшая сестра Вильгельмина обладала спокойным, уравновешенным характером. Она унаследовала отцовские разум и чувство справедливости. Мой отец часто использовал её как секретаря, и моей матери она тоже была хорошим подспорьем в обширном хозяйстве.

Хотя она была старше меня, она всё же часто разделяла мои развлечения, и я ещё сейчас люблю вспоминать часы, когда мы, занятые поделками из соломы, которыми хотели порадовать родителей, сидели, спрятавшись, на сене в ближнем сарае. Но она участвовала и в моих занятиях географией, историей и т. д., и мы вместе прочли много книг с рассказами и песнями. Я часто вспоминаю игру, в которую мы тогда часто играли, которая, будь я поинтеллектуальней, могла бы привести меня к изобретению парового экипажа. Ведь каждый раз, как моя сестра утром мыла кофейные чашки в горячей воде, она быстро, пока у них изнутри ещё шёл пар, опрокидывала их на ровную столешницу, и тогда они расхаживали, движимые изнутри паром, сами по всему столу, что я часто просил повторить, к удовольствию и моей сестры тоже. Паровые коляски в мои поздние годы напомнили мне эту игру.

Кучер Маттиас

Кроме лошадей, коров и сада с огородом мой отец унаследовал от предшественника в должности также старого кучера по имени Маттиас, с комичными повадками. Он был похож на Полишинеля в театре марионеток, на придворного шута, которому зачастую прощали даже грубые шутки. Когда однажды в доме пировало много гостей, он в дверях уронил полную супницу. Однако это его не обескуражило, он открыл дверь и сказал собравшимся: «Дамы и господа, суп был подан здесь снаружи, захватите, пожалуйста, ложки!»

Нам прислуживала наивная юная крестьянка с Альба[*]; на ней старик часто упражнялся в комических выдумках. От прежних хозяев у него остался столик для лампы (guéridon), представлявший мавра с короной на голове. Однажды он положил его, нарядив в белую рубашку, в постель к девушке перед тем, как та вошла к себе в комнату, после чего она скатилась вниз по лестнице с ужасным криком «Дьявол! дьявол! дьявол в моей кровати!», чем подняла на ноги всех в доме, так что все повыскакивали из постелей.

= = = = = = =

[*] Швабский Альб — горное плато в Баден-Вюртемберге средней шириной 40 км, максимальная высота — 1015 м.

= = = = = = =

Однажды он вёз мою мать и жену прелата на вороном по лугу, где росло много баранчиков. Тут он вдруг заговорил слабым голосом: «У меня в глазах позеленело и пожелтело», — так что женщины, решившие, что ему стало дурно, позвали на помощь какого-то прохожего и попросили взять вожжи прежде, чем их кучер свалится. Но тот посмеялся над их страхом: с ним-де всё в порядке, просто здесь у него перед глазами, как и у них, разумеется, зеленое и жёлтое.

Но кроме чувства юмора и умения управляться с лошадьми старый Маттиас обладал ещё одним добрым свойством: он был отличным охотником, что в этих краях, столь богатых дикой птицей, было очень кстати. Он очень часто и обильно снабжал нашу кухню дикими утками, лысухами, куликами и т. п.

Куниц и хорьков в старых галереях и стенах монастыря жила целая прорва; их он тоже искусно ловил, завладевая их шкурками. Не так охотно он соглашался ловить менее благородных животных, а именно крыс, и я помню лунные ночи, когда было видно, как эти звери из отверстия в погребе оберамта медленно тянулись длинной чёрной процессией, одна за другой, через улицу к фонтану по соседству, чтобы попить из него. Маттиас прямо-таки уважал их, он ни за что не желал бороться с ними или расставлять им ловушки и дал понять, что за ними может стоять дьявол, ведь они остались здесь со старых монастырских времён и могут оказаться даже прóклятыми монахами. Этот забавный тип давал мне много поводов забросить книги, побуждая ездить верхом, бегать на озёра и принося разнообразных птиц, собак, ланей, кроликов, белок, ящериц, живых выдр и змей.

Монастырская стена и её муравьиные львы

Здание оберамта стояло возле монастырской стены и сзади соединялось с ближайшей горою подъёмным мостом, проходившим через второй этаж и поверх цвингера. Так что можно было сразу попасть на природу; а монастырская стена, имевшая крышу с кровлей, обходила все здания монастыря, как и цвингер, так что можно было, не вымокнув, попасть по ней куда угодно, в том числе внутрь монастырских построек.

В мелком песке, лежавшем в галерее этой стены, я однажды заметил маленькие воронки, показавшиеся мне странными. Моё зрение привыкло к наблюдениям за природой и обострилось от рассматривания цветов, бабочек, насекомых, мелких камешков и т. п.; от меня не укрылось насекомое, сидевшее внизу, в центре каждой такой песчаной воронки, и стоило приблизиться к её краю мухе, муравью, как сейчас же они подвергались обстрелу песчинками, пока не сваливались в глубь воронки и не становились его добычей. То были так называемые муравьиные львы, доставившие мне новую радость и материал для наблюдений. Тут я вдруг сильно полюбил свой песок для письма, я наполнял им коробочки, сажал туда этих насекомых, так что они сразу начинали строить свою воронкообразную крепость, а я мог наблюдать их работу и превращение в нимф[*].

= = = = = = =

[*] Нимфой Кернер называет, по-видимому, куколку — среднюю стадию развития этих насекомых, промежуточную между личинкой и взрослой особью. Ловчую воронку строят личинки муравьиных львов.

= = = = = = =

Это насекомое с тех пор занимает меня как милое воспоминание о той монастырской стене, и даже в более зрелом возрасте, куда бы я ни приезжал, я старался снова раздобыть на некоторое время такое насекомое, чтобы наблюдать за ним и вспоминать свои детские годы.

Здание оберамта

Здание оберамта имело два эркера (маленькие башенки) на каждом конце. В том эркере, который выходил на барщинный дом (длинное здание, в котором размещалось несколько семей монастырских жителей, виноградарей и т. д.), мне выделили комнату. По всем стенам были сделаны книжные полки, которые мой отец наполнил по большей части трудами по естественной истории, описаниями географии и путешествий из своей обширной библиотеки, устроенной в нижнем этаже дома. Я проглотил размышления о природе Боннé[*], произведения Галлера[**], Раймаруса[***] и прочёл множество отчётов о путешествиях. Тогда существовало переведённое с французского описание путешествий в более, чем 30-и томах (путешествия Делаборда[****]), охватывающее почти весь мир; один из этих томов я долгое время всегда носил при себе и читал на сеновалах, в саду, в лесу и в галереях монастыря. В лесу и в поле меня также часто сопровождала старая книга в четвертушку о завоевании и истории Мексики. С ней я погружался в романтическую историю инков, мечтал о солнечных девах и храмах из золота и возмущался их жадными завоевателями. В клетке своего эркера я никогда не мог сидеть спокойно дольше, чем надо было для различных учебных занятий. К тому же мне не давали покоя многочисленные принадлежавшие мне животные. Но стоило мне взять в свою клетку какую-нибудь птицу, собаку, как я рядом с ними охотно углублялся в книгу, дочитывая её до конца. На подоконниках эркера стояли в горшках мои цветы, и добрая сестра Вильгельмина помогала мне за ними ухаживать. Часто и мой старший друг Готфрид следовал за ней с испытующим взглядом, распоряжаясь подрезкой, пересадкой, подвязкой и т. д. Средняя комната в здании оберамта была назначена парадной, и отец перенёс туда своё собрание картин, которым владел уже в Людвигсбурге. Это были в основном картины маслом, ландшафты Харпера[*****], исторические сцены, ночные, морские пейзажи, изображения цветов и животных, копии и оригиналы, авторы которых не были мне известны.

= = = = = = =

[*] Шарль Бонне (1720–1793) — швейцарский франкофонный натуралист и философ. В конце жизни ослеп, как и Юстинус Кернер. Его книга «Contemplation de la nature» (1764–1765), о которой говорит Кернер, была переведена также на итальянский, английский и датский языки.

[**] Вероятно, Альбрехт Галлер-старший (1708–1777) — швейцарский анатом, физиолог, естествоиспытатель и поэт.

[***] Иоганн Альберт Генрих Раймарус (1729–1814) — гамбургский врач, естествоиспытатель и политэконом. Ввёл в Гамбурге прививку от оспы и английский громоотвод. К тематике библиотеки Кернера-старшего подходят сочинения Раймаруса «Общие наблюдения об инстинктах животных, прежде всего инстинктах искусственных» (1760–1773); «Наблюдения его <автора> отца над особыми видами искусственных инстинктов у животных, изданные с примечаниями» (1773); «Причина удара молний вкупе с их естественным отведением от наших зданий...» (1768).

[****] Вряд ли это Александр Луи Жозеф, маркиз де Лаборд (1773–1842) — французский археолог, путешественник, политический деятель, граф Священной Римской империи: его первое описание путешествия (по Испании) вышло значительно позже, уже в начале следующего века. Может быть, имеются в виду «Образы Швейцарии» и «Письма о Швейцарии» композитора Жана-Бенжамена де Ла Борд, выпущенные в 1780-х гг., но они гораздо меньше по объёму.

[*****] Адольф Фридрих Харпер (1725–1806) — пейзажист, сын и ученик шведского художника Иоганна Харпера (1688–1746), работавшего при дворе прусского короля.

= = = = = = =

Они пробудили во мне первое желание писать маслом, которому я позднее отдался. Изображённый в полный рост старец в темнице (Цимон[*]), которого его дочь, чтобы спасти от голодной смерти, к которой он был приговорён, кормила грудью, был, вероятно, самой красивой картиной в собрании.

= = = = = = =

[*] «Цимон и Перо» — история из книги «О почтении к родителям» древнеримского писателя Валерия Максима. Верность Перо отцу произвела большое впечатление на власти, и они помиловали Цимона. С древних времён этот сюжет был популярен у художников.

= = = = = = =

В той же комнате находился очень красивый Спаситель на кресте, из позолоченной бронзы, на пьедестале из чёрного мрамора — старая фамильная вещь, которая затем отошла моему брату Луи как духовному лицу, а позднее была передана в собственность благочестивой графине фон Мальдегхем.

Эту комнату украшало и другое произведение пластического искусства — две вставшие на дыбы лошади из бронзы, очень искусно и живо исполненные. Они попали к нам от дедушки Штокмайера и представляли аллюзию на герб Штутгарта — памятный подарок от тамошних горожан. Позднее они отошли моему самому старшему брату, Георгу, и сейчас находятся в Гамбурге.

В нижнем этаже оберамта располагались служебные помещения, а справа при входе — библиотека моего отца, бывшая разделочная для дичи, выложенная камнем; ведь это здание раньше служило герцогу Кристофу[*] охотничьим замком и было построено знаменитым зодчим Шикхардтом[**].

= = = = = = =

[*] Герцог Кристоф Вюртембергский (1515–1568) — сын знаменитого Ульриха Вюртембергского и Сабины Баварской, которой пришлось бежать в Мюнхен сразу после родов, поскольку Швабский союз ополчился на её супруга. Ульрих был изгнан. Вюртемберг отошёл империи, в 1530 г. его получил в лен эрцгерцог Фердинанд с правом передачи по наследству. В 1534 г. Ульрих, принявший протестантство, вернул себе Вюртемберг и провёл там Реформацию. Кристоф также перешёл в протестантизм, и в 1542 г. Ульрих назначил сына, до того служившего разным государям, своим наместником в графстве Мёмпельгард (Монбельяр). После смерти отца Кристофу стоило труда вернуть себе Вюртемберг. Он реформировал государственные институты и в 1559 г. издал «Большие церковные правила» по образцу аналогичных правил, принятых в других протестантских областях Германии.

[**] Генрих Шикхардт (Шикардт; 1558–1635) — придворный архитектор в Вюртемберге, представитель Ренессанса.

= = = = = = =

Напротив оберамта стояло большое здание прелатуры, а рядом, на свободном участке — красивый действующий фонтан со множеством трубок, изливавших свои струи в большие бронзовые чаши. Это было старинное произведение искусства.