Время герцога Людовика
После смерти герцога Карла Людвигсбург пришёл в менее блестящее, но более уютное, партикулярное состояние; собственно военных отодвинули на задний план, большие Фридриховы гренадеры исчезли, а герцог Людовик, преданный бюргерству телом и душою, теперь, в эпоху, опасную для венценосцев, только под его защитой и чувствовал себя в безопасности. Когда этот герцог решил организовать всеобщее вооружение народа, чего желала Австрия и что лишь Пруссии казалось опасным, то мой отец, как все оберамтманы, получил распоряжения об организации такого вооружения. В своей речи по этому случаю, которая у меня сохранилась, он среди прочего сказал дословно следующее:
«Для защиты от грозящей со стороны неприятеля опасности герцог принял решение, по образцу и примеру старых и новых договоров с ландшафтами, провести всеобщее вооружение и создать народное ополчение, которое, в сочетании с регулярными войсками и вместе с другими соседними членами Рейхстага и их вооружёнными силами, с помощью Божией победит неприятеля. Воистину, мои сограждане, воинственный дух Арминия, который некогда положил предел римскому господству в Германии и, кажется, погребён вместе с нашими пращурами, должен быть возрождён; потому что, если поднимается целый народ, чтобы опустошить соседние земли, то и мы, другие народы, должны, в свою очередь, объединиться, чтобы остановить насилие, предотвратить пленение семей и разрушение жилищ. Призвать к оружию каждого гражданина — долг начальства, поэтому я призываю к оружию тех из вас, кто деятелен, крепок и кому ни возраст, ни болезнь не мешают собраться под знамёнами защитников Отечества. Чтобы подать добрый пример, я обязуюсь, надеясь на дозволение нашего герцога, если некоторое число решительных, дорожащих своей честью граждан объединится в стрелковую дружину, не только, если вы того пожелаете, принять над ней командование, но и разделить с любым другим гражданином все опасности и труды. Во мне живёт твёрдое убеждение, что опасность не так велика, если держаться вместе, а не отдаваться поодиночке на милость каждой рыщущей по окрестностям шайке.» —
Однако жители Людвигсбурга не разделяли воинственного духа моего отца, они хотя и собрали дружину, однако, когда спустя долгое время снова пришла раскладка на рекрутов, подняли небольшое восстаньице (4 янв. 1794 г.), потому что горожане утверждали, что так же освобождены от личной военной службы, как жители Штутгарта. Молодые люди явились в ратушу, но с ними пришли их отцы и другие граждане. Когда мой отец собирался выполнить свои обязанности правительственного чиновника, на него, наконец, накинулись с кулаками. Сильный кожевник-краснодубщик по имени Бройнингер хотел его защитить, но так сильно вдавил, по неловкости и неумелости, в угол, чтобы отделить от наседавших на него, что отец чуть не задохнулся и прежде всего постарался избавиться от такой защиты, после чего ему скоро удалось восстановить спокойствие.
Когда за два месяца до этого происшествия (3-го нoяб. 93 г.) герцог прибыл в Людвигсбург, его не только встретила народная дружина, созданием которой занимался в основном мой отец, но и мальчики города вышли в виде хорошо обмундированной и вооружённой дружины, которую мне поручили возглавить. В качестве командира я тогда вручил герцогу несколько сочинённых моим отцом стихотворений с краткой речью:
«Всемилостивейший герцог! Примите эту присягу юного народного ополчения.»
Известный специал-суперинтендент Циллинг, о котором будет подробнее сказано ниже, хотел приветствовать герцога длинной речью, но запутался уже при вступлении, так что не смог сказать ничего, кроме:
«Светлейший герцог, всемилостивейший герцог и государь! Светлейший герцог, всемилостивейший герцог и государь!»
Между тем маленькая девочка проскользнула между зрителями и забралась на доску, которую высокородному господину ввиду сырости подложили под ноги, так что наконец Циллинг, в третий раз выдавивший из себя «Светлейший герцог, всемилостивейший герцог и государь», обратился к девочке со словами:
«Девочка, сойди с досочки! Она не для тебя!» [«Mädle, gang weg von dem Tritt! Der Tritt is net vor di do!» — по-швабски, отсюда комический эффект.]
Герцог сказал несколько слов в ответ на обращение моего отца, которое тот произнёс раньше, чем специал — своего «светлейшего герцога», и велел ехать дальше.
Упомянутая юная народная дружина, в которой состояло более сотни мальчиков, еженедельно в определённые часы занималась строевой подготовкой. Итальянец Минони, возможно, довольный, что благодаря этой игре в ополчение мальчики на некоторое время перестали тревожить его кур под аркадами, пожертвовал юной дружине очень красивый, большой барабан с гербом города, а только что упоминавшийся декан Циллинг, известный жизнеописанием Шубарта и своими распрями с этим вольнодумцем, подарил юной дружине красивое жёлто-голубое знамя из шёлка с золотыми кистями.
Как только мы получили этот подарок, я скомандовал дружине маршировать во дворец и у дверей герцогской столовой передал придворному лакею, который нас принял, чтобы герцог вышел посмотреть на наше знамя. Тогда добрый герцог приказал проводить нас всех в зал. Мы промаршировали вокруг стола и потом выстроились позади герцога; он взял знамя, передал его присутствовавшим за столом и посадил меня к себе на колени, где он и герцогиня закормили меня сладостями; другие герои тоже получили конфеты и прочие лакомства. Затем герцог приветливо попрощался с нами, а мы крикнули: «Мы скоро вернёмся!» — И, действительно, мы часто возвращались.
Но, как известно, срок этого добросердечного правления был недолог; герцог страдал болезнью ног, которую непредусмотрительно лечил один австрийский полковой врач за спиной лейб-медиков герцога, и я ещё помню, что одним мартовским утром был в школе, как вдруг сбежалась большая толпа и принялась стенать: герцог упал с лошади, в нижней аллее, на камень; но дело было в инсульте, который поразил его, когда он ехал верхом.
Все бросились на место происшествия.
Я его не застал: его, мёртвого, уже унесли во дворец. Место, куда он упал, обступила большая толпа, и какой-то подмастерье каменщика, как раз возвращавшийся с работы, своим двусторонним кайлом выбил в камне, на который упал герцог, крест, который ещё можно видеть. Позже, когда мне шёл примерно двенадцатый год, я сочинил на это событие следующие стихи:
Как с коня Людовик добрый пал,
Мёртвый на земле сырой лежал,
Подмастерье-каменщик в печали
Подошёл, уста его молчали,
Руки же тотчас кайло схватили,
Лучший монумент соорудили:
Вырезали в камне мостовой
С истинною верой крест святой.
Впрочем, добродушие и благочестивая вера герцога Людовика часто подвергались злоупотреблению. Вот лишь один занятный пример: старый, спившийся сапожник из города, лютеранского исповедания, вздумал покаяться и стать благочестивым отшельником. С этой целью он вырубил себе просторную нору в каменоломне у ворот, ведущих в Эглосхайм, и соорудил себе там хижину отшельника; он украсил её крестом и образом Марии, горящей лампадой и несколькими католическими молитвенниками. Скоро туда потекли большие массы любопытствующих; многие даже получили от этого явления духовную пользу.
Вскоре о нём стало известно при дворе. Несколько старых набожных придворных дам совершили туда паломничество; они нарассказали госпоже герцогине чудес о набожном кающемся, о его истовых молитвах, его аскезе. Тронутая, она решила сама нанести визит отшельнику в его хижине (говорят, в сопровождении герцога — ?). Духовно подкреплённая набожными словами и покаянием этого человека, она часто повторяла посещения, причём каждый раз оставляла щедрую милостыню; герцогиня даже много раз посылала нуждающемуся кушанья с придворной кухни. Заблуждение длилось несколько недель, пока набожный отшельник не утратил способность подавлять в себе спившегося сапожника. На собранные наличные он возобновил пьянство в прежнем духе, после чего мой отец во имя общественного порядка покончил с этим, удалив его из каменоломни и поместив в приют для бедных.
Мои предки
Вернусь к моей семье. Мои бабушки и дедушки, как явствует из родословной моего отца, были обитателями романтической Каринтии; но более точные сведения у нас остались только о тех, которые жили там незадолго до Реформации и во время неё. Старейший из известных нам Кернеров звался Михаэль и был советником и финансовым чиновником императора Максимилиана, который за его заслуги дал ему дворянство и герб, до сих пор используемый нашим родом.
Потомки, малоимущие и по большей части служившие церкви и государству, никак не воспользовались этой милостью императора. Оба сына Михаэля, из которых старшего звали Михаэль, а младшего Бальтазар, посвятили себя духовному поприщу, но свет Реформации увлёк их в Виттенберг к Лютеру. Вернувшись на родину, они попробовали ввести лютеранский катехизис, но, изгнанные оттуда, бежали в Вюртемберг, и старший, Михаэль, от которого мы происходим, стал проповедником и ректором в Швебиш Халль, а младший брат — проповедником в соборе Ульма, где ему в должности наследовал сын, который, однако, не оставил потомства.
Мой дед (родившийся в 1704 г.) в молодости был советником в Хехингене. Когда после внезапной смерти князя его метресса попробовала вывезти за границу государственную казну, он велел её арестовать.
Из-за этого он поссорился с бессовестным управляющим и был насильственно препровождён в крепость Хоэнтвиль, но через несколько месяцев освобождён вернувшимся из Вены наследником, оправдан и, благодаря рекомендации к вюртембергскому двору, назначен оберамтманом в Гёппингене, в каковом городе в 1744 г. родился мой отец.
В 1730 г. мой дед стал фогтом (или оберамтманом, как это стали называть потом) в Людвигсбурге.
Как известно, этот город был построен герцогом Эберхардом Людвигом в местности, где он часто бывал, когда охотился. Многочисленность тамошних соловьёв радовала его так, что он велел обставить несколько комнат для ночёвки на хуторе Эрбаххоф, стоявшем в этой местности на лугу в окружении леса, из чего позже возник охотничий замок, а затем город. Во времена моего деда он ещё только строился и состоял поначалу из горстки домов и жителей; тем больше деду приходилось заниматься его расширением. Указом герцога всем городам и амтам было поручено за свой счёт соорудить по дому в этом новом, нарождающемся городе. Городу и амту Вайнсберг выпало строить там здание оберамта — дом, где я родился. Так Вайнсберг без намерения предоставил мне место для колыбели — а скоро предоставит его и для могилы.
После смерти моего деда его преемником должность унаследовал, в очень молодом возрасте, мой отец. Должность оберамтмана в то время, когда юстиция была связана с правительственными функциями, имела более важное значение, чем сегодня.
В его руках были сосредоточены изрядные полномочия, которыми, однако, мой отец никогда не злоупотреблял; хотя он наблюдал в своей должности положенную законом строгость, но вёл себя непредвзято и оставался неподкупным. Поэтому он приобрёл такую любовь граждан Людвигсбурга, что они, когда в 1795 г. он добился перевода в оберамт монастыря Маульбронн, толпами направились к герцогу во дворец, чтобы просить его не отпускать этого чиновника из их стен. Мой самый старший брат Георг писал о нём: «Не могу забыть его высокую фигуру, полную силы и жизни, его огненные чёрные глаза, черты его лица, как у римлянина на Капитолии, его мужественный голос, достойный, чтобы греметь с подобных высот, всё его тело, крепкое и ловкое, хотя и наклонное под конец к чрезмерной полноте, не предвещавшей долголетия». — Однако он всегда оставался деятельным, подвижным, он, несмотря на обилие работы, почти ничего не писал сам, а всё диктовал, расхаживая по комнате, своему писцу. С вступления в должность и до смерти он держал одного и того же писца. Один из коллег писал о нём: «Его все уважали как очень справедливого, добросовестного, исключительно деятельного человека и чиновника. Каждое утро подводились итоги, за исключением крупных расследований ничего не разрешалось оставлять на следующий день. Кстати, он был и строг, и случалось, что, если в документе, составленном канцелярией оберамта, обнаруживалась ошибка, он вызывал допустившего её составителя, читал ему нотацию, а заодно как следует бранил и отвешивал ему парочку оплеух.»
Он был строг как на работе, так и в домашней жизни, а именно, при воспитании своих троих старших сыновей, поэтому, возможно, его старший сын Георг очень сильно отдалился от него и вступил на поприще, прямо противоположное воззрениям отца. Думаю, отец потом сам сожалел об этой строгости в воспитании сыновей; потому что я, рождённый позже всех, мало её почувствовал; я незаслуженно стал его любимцем, но и его главной заботой на смертном одре.
Моя мать была маленького роста, от природы нежна и в молодости необычайно красива. Шубарт воспел её в одном из стихотворений на случай, посвящённом её прибытию в Людвигсбург в качестве невесты:
Стройные липы в весеннем уборе
Встретят тебя своей зеленью вскоре;
Все постараются принарядиться,
Чтобы твоей красоте поклониться.
И расцветут, напоив ароматом
Путь твой торжественный к новым пенатам.
Гостью завидя, из кроны тенистой
Так ей споёт соловей голосистый:
Ах, как хороша! Ах, как хороша!
Главными чертами её характера во всю жизнь оставались смирение и покорность своему супругу и господину, даже страх перед ним. Его воля была для неё главнейшим законом, и все её старания были направлены только на то, чтобы поддерживать его в хорошем настроении, удаляя от него всё неприятное. Так что она скрывала от него многое, в особенности происходившее между сыновьями, частью опасаясь его строгости, частью из нежелания его беспокоить. Её любовь и почитание, её высокое мнение о нём не имели границ. Когда, лёжа на смертном одре, он уже не мог проглотить облатку, а всё время выталкивал её языком обратно на губу, она взяла её с его холодных уст и проглотила от его имени с молитвой и слезами.
Колыбелью моей матери был красивый, охваченный лентою Неккара скалистый остров Лауффен.
Поэт Гёльдерлин, также родившийся в Лауффене, пел об этом острове:
Святы мне берега, скала, на склонах зелёных
Дом и сад мой из волн там уносящая ввысь.[*]
= = = = = = =
[*] Элегия «Штутгарт», строфа 3.
= = = = = = =
Этот скалистый остров на Неккаре, который здесь бежит кристально-прозрачный и тихий, с его старой башней, к которой примыкает дом, где родилась моя мать (здание оберамта), с церковью напротив и старинной капеллой святой Регисвиндис — одно из красивейших мест нашего Отечества.
Там её отец в 1751 г. был оберамтманом, его звали Штокмайер (р. 1729), и он работал в должности камер-прокуратора с резиденцией в Штутгарте (после того, как поработал оберамтманом в Безигхайме и городским оберамтманом в Штутгарте).
До меня ещё дошло несколько листков из его дневника, утрата которого воистину плачевна для истории тогдашнего Вюртемберга. Даже эти немногие листки свидетельствуют о широком круге его занятий и большом прилежании. В качестве тогдашнего городского оберамтмана в Штутгарте больших трудов стоило ему управление полицией, учитывая прихоти двора, военных и театров, и в своём дневнике он приводит занятные тому примеры. Когда в 1762 г. в штутгартском дворце вспыхнул пожар, он отдал все возможные распоряжения для спасения павильона развлечений и казарм. Этот павильон развлечений был примечательным зданием, в проектировании которого участвовал знаменитый архитектор Шиккарт, ещё как новичок. В 1750 г. его оборудовали под оперу. Жаль, что эту старинную постройку недавно пришлось полностью разрушить при сооружении нового театра. На этой должности он внёс вклад и в украшение Штутгарта. Так, например, он рассказывает в сохранившемся отрывке своей биографии: «Поелику публичные променады и сады в Штутгарте большей частию пришли в запустение, я думал над тем, как можно немедленно обеспечить ими резиденцию. Для этой цели я по своему усмотрению выбрал место перед воротами Бюксентор, каковое, быв прежде предназначено только для свиней и большой кучи мусора, представляло собою место пустынное и неровное. Город распорядился его выровнять. Его светлость соизволили по моему докладу выделить для этого часть роскошных лугов вдоль переулка Зеегассе. Первые люди города по моему запросу предоставили для этого большую часть диких каштанов и лип, и таким образом из заброшенного места получилась липовая и каштановая аллея, которая до сих пор процветает.» —
Деревья он насадил в 1764 г. В качестве камер-прокуратора он страдал, учитывая тогдашние финансовые затруднения герцога, от множества трудных поручений и употреблялся для многочисленных дипломатических миссий. Станет невозможно утверждать, будто моя вера в одержимость и исцеление молитвой — качество наследственное, когда я дословно процитирую по фрагментам его дневника его суждение об исцелениях, осуществлённых тогдашним, столь знаменитым экзорцистом Гасснером:
«Числа 26 марта года 1775 ездил я с господином имперским прелатом (он следовал из Нересхайма, куда его посылали по какому-то финансовому делу к тамошнему правящему имперскому прелату) и с правительственным советником Штигером в Эльванген, дабы поговорить там с господином патером Гасснером, наделавшим так много шума изгнанием беса и излечением таких больных по большей части через призывание священного имени Иисусова, а также посмотреть на его чудесное лечение. Я пробыл там два дня и внимательно следил за лечением, которое он осуществлял, наблюдая великую силу суеверия и дивясь ей.»
Он умер до моего рождения, но мой самый старший брат Георг мальчиком ещё застал его и пишет о нём:
«Я видел его только маленьким мальчиком, но его образ ещё живёт в моей душе. То был человек неописуемо мягкий, исполненный невыразимой любви к близким. Его дом, его сад, радости, которыми я там наслаждался, глубоко запали в мою детскую душу. Из колодца с журавлём во дворе, как мне сказали, достают детей. В гостиной на первом этаже висели оленьи рога, которые меня сильно интересовали. На переднем фасаде красовался эркер, по которому я замечал его уже издали, за домом был прекрасный, большой сад, где в кустах букса меня много раз радовали стеклянные пасхальные яйца и сладости.
Мой дед любил меня необычайно, и время, прожитое у него, всякий раз становилось для меня золотым. К сожалению, это блаженство не было долгим. Превосходная конституция этого старика не выдержала его трудов, он был отнят у близких внезапным ударом. Тогда я увидел его в нижних комнатах дома в гробу, закутанного в белый саван, с лимоном в сложенных руках, в белой шапке с лентами. Его лицо было настолько благочестиво, настолько сохранило свои черты — я плакал самыми горькими слезами.» —
Дом был продан правительственному советнику Гризингеру. От деда остались две дочери, из которых моя мать была старшей. Сыновей у него не было, а другие жившие в Вюртемберге Штокмайеры, по-видимому, не состояли с ним в близком родстве.
Счастьем супружества он мог наслаждаться лишь недолго; потому что, когда его дочери ещё были маленькими, их мать впала в безумие, в котором оставалась до смерти.
Вторая дочь вышла замуж за бывшего профессора в Эрлангене, впоследствии правительственного советника в Штутгарте Эльзэсера, но вскоре также впала в меланхолию. Говорят, она была очень умна и обладала поэтическими способностями. Она родила сына по имени Кристиан, которого собирались учить в Академии Карла, но он сошёл с ума и остался сумасшедшим до зрелых лет, когда его освободила смерть. Второй рождённый ею сын занялся медицинской наукой и стал очень уважаемым врачом и автором книг по офтальмологии. В часы досуга он отдавался своему таланту пейзажиста. Он умер, ценимый и оплакиваемый всеми знавшими его, в 1813 году в Нойштадте-ан-дер-Линде, где и сейчас один из его сыновей украшает собой отечественную медицину, в особенности медицинскую литературу. Кроме этих сыновей она родила дочь, отличавшуюся умом и образованием, которая в Штутгарте вышла замуж за секретаря Гауфа. Она в свои ранние годы страдала лунатизмом, и Вильгельм Гауф, известный как литератор, — её сын. Младшая сестра моей матери так и не вышла замуж, она сошла с ума и умерла в доме моих родителей в Людвигсбурге.
Эти психические состояния отдельных членов моей семьи я упоминаю в особенности потому, что из этого становится ясным родство сумасшествия, сомнамбулизма и поэзии друг с другом и то, как зачастую одно вырастает из другого. Жизнь чувств выраженно преобладала у моей матери, но никогда она не страдала от душевного расстройства, сумасшествие у неё не развилось, хотя, если можно так выразиться, внутри неё развился поэт, как в случае с матерью Вильгельма Гауфа.
У моих родителей, как упоминалось, было помимо меня ещё трое сыновей, из которых двое были в совсем юном возрасте отданы в штутгартскую Академию, старший — для изучения медицины и хирургии, младший — для изучения военного дела. Второй по старшинству сын сделал в Вюртемберге обычную карьеру теолога.
Комментариев нет:
Отправить комментарий