Г. Кляйст. Марионетки

Когда зимой 1801 г. я жил в М***, однажды вечером я встретил там, в одном парке, г-на Ц., который с недавних пор был принят в оперу этого города первым танцовщиком и имел исключительный успех у публики.

Я сказал ему, что удивлён, видев его уже несколько раз в театре марионеток, для которого на рынке сколотили сарай и который забавлял чернь маленькими бурлескными представлениями, разбавленными пением и танцами.

Он заверил меня, что пантомима этих кукол доставляет ему большое удовольствие, и довольно ясно дал понять, что танцор, желающий поучиться, может многое у них перенять.

Поскольку это мнение показалось мне из-за того, как он его выразил, скорее случайной мыслью, я сел рядом, чтобы подробнее расспросить его о соображениях, которыми он может подкрепить столь странное утверждение.

Он спросил меня, не нахожу ли я, действительно, некоторые движения танцующих кукол, особенно маленьких, очень грациозными.

Этого я не мог отрицать. Группу из четырёх крестьян, танцевавших под быструю музыку рондо, и Тенирс не изобразил бы симпатичнее.

Я осведомился о механизме этих фигур и о том, как можно, не имея на пальцах мириадов нитей, так управлять их отдельными конечностями и мельчайшими частями, как того требует ритм движений или танец.

Он ответил, что я не должен представлять себе дело так, будто кукольник в разные моменты танца регулирует и двигает каждую конечность отдельно.

У каждого движения, сказал он, есть свой центр тяжести; достаточно управлять им, находящимся внутри фигуры; конечности, представляющие из себя просто маятник, следуют за ним без дополнительных усилий, механически, сами собой.

Он прибавил, что это очень простое движение; что каждый раз, когда центр тяжести движется по прямой, конечности описывают кривые; и что целое часто даже от случайного сотрясения приходит в своего рода ритмичное движение, напоминающее танец.

Это замечание уже пролило для меня некоторый свет на удовольствие, которое он, как утверждал, получал от театра марионеток. Между тем, я и вообразить не мог, какие выводы он потом из этого сделает.

Я спросил его, считает ли он, что кукольник, управляющий этими куклами, сам должен быть танцором или хотя бы иметь представление о красоте в танце.

Он ответил, что если работа проста с точки зрения механики, из этого ещё не следует, что можно выполнять её безо всякого понятия.

Правда, линия, которую должен описать центр тяжести, очень проста и, по его мнению, в большинстве случаев прямая. В случаях, когда это кривая линия, то первого или не более, чем второго порядка; и даже в последнем случае это лишь эллипс, т. е. самая естественная форма движения конечностей человеческого тела (из-за суставов), а значит, кукольнику не требуется большого умения, чтобы её воспроизвести.

Тем не менее, с другой точки зрения эта линия представляет большую загадку. Потому что она — не что иное, как путь души танцующего; и он не думает, чтобы кукольник мог найти её иначе, как вселившись в центр тяжести марионетки, иначе говоря, танцуя.

Я возразил, что мне описывали его работу как нечто довольно бездушное: примерно то же, что крутить ручку валика шарманки. «Никоим образом, — ответил он. — Скорее, отношение движения его пальцев к движению закреплённой на них куклы довольно сложно — примерно, как относятся числа к своим логарифмам или асимптота — к гиперболе.»

При этом, по его мнению, можно удалить из марионеток и эту последнюю частицу духа, о которой он говорил, перенести их танец полностью в область механических сил и производить его посредством валика, как я это себе представлял.

Я выразил удивление вниманием, которым он почтил эту разновидность искусства, придуманную для толпы. Мало того, что он считает её способной на дальнейшее развитие — он как будто сам этим занят.

Он улыбнулся и сказал, что отваживается утверждать, что если механик сделает для него марионетку согласно его требованиям, то он при её помощи покажет танец, недосягаемый ни для него самого, ни для какого-либо другого искусного танцора нашего времени, не исключая самого Вестриса.

«Слыхали ли вы, — спросил он, видя, что я молча уставился в землю, — слыхали ли вы о механических ногах, которые английские ремесленники изготавливают для несчастных, потерявших собственные ляжки?»

Я сказал — нет; и не видел ничего подобного.

«Жаль, — возразил он, — потому что если я скажу вам, что эти несчастные на них танцуют, мне придётся опасаться, что вы не поверите. Да что там танцуют! Правда, набор их движений ограничен; однако доступные им они выполняют с таким покоем, с такой лёгкостью и грацией, что всякий мыслящий человек вынужден изумляться.»

Я сказал в шутку, что в этом случае он нашёл того, кто ему нужен. Ведь ремесленник, способный изготовить столь удивительную ногу, без сомнения сможет собрать для него целую марионетку согласно с его требованиями.

«Но каковы, — спросил я, потому что теперь уже он в некотором смущении уставился в землю, — каковы же эти требования, которые вы думаете предъявить к его искусству?»

«Ничего такого, — ответил он, — чего уже не было бы здесь: пропорциональность, подвижность, лёгкость — но всё это в превосходной степени; и прежде всего – более естественное расположение центров тяжести.»

«А в чём преимущество такой куклы перед живым танцором?»

«Преимущество? Прежде всего негативное, мой превосходный друг, а именно то, что она никогда не будет кривляться. — Ведь кривлянье, как вы знаете, происходит, когда душа (vis motrix [движущая сила]) находится в ином месте, чем в центре тяжести движения. Раз кукольник просто не может, посредством верёвки или нити, повлиять ни на какую иную точку, кроме этой, то и все прочие конечности остаются тем, чем должны быть — лишь мёртвыми маятниками, и подчиняются исключительно силе тяжести; превосходное свойство, которого напрасно ищешь у большинства наших танцоров.»

«Посмотрите только на П***, — продолжал он, — когда она изображает Дафну и, преследуемая Аполлоном, оглядывается на него: душа сидит у неё в поясничных позвонках; она склоняется, как если бы готова была надломиться, подобно наяде берниниевской школы. Посмотрите на молодого Ф***, как он, играя Париса, стоит среди трёх богинь и протягивает яблоко Венере: душа сидит у него прямо (так что смотреть страшно) в локте.»

«Такие ошибки, — оборвал он сам себя, — стали неизбежны с тех пор, как мы вкусили плода с древа познания. Но рай заперт, херувим за нашей спиной; нам придётся совершить кругосветное путешествие, чтобы посмотреть, не открылся ли он снова где-нибудь с тыла.»

Я рассмеялся. — Однако, подумал я, дух не может ошибаться там, где его нет. Но я заметил, что он ещё много имеет сказать, и попросил его продолжить.

«К тому же, — заговорил он, — у этих кукол то преимущество, что они не подвержены гравитации. Они не ведают инерции материи, этого самого противного танцу свойства, потому что сила, поднимающая их в воздух, больше той, что приковывает их к земле. Чего не отдала бы наша добрая Г***, чтобы только полегчать на шестьдесят фунтов, или чтобы груз такого веса приходил ей на помощь, когда она делает свои антраша и пируэты! Куклам пол нужен только, как эльфам, чтобы, задевая его, возобновлять колебание конечностей этим мимолётным препятствием; нам он нужен, чтобы, покоясь на нём, отдыхать от напряжения танца: момент, очевидно не являющийся танцем и годный только, чтобы его по возможности избегать.»

Я сказал, что как бы искусно он ни защищал свои парадоксы, он никогда не заставит меня поверить, что в механической марионетке может заключаться больше грации, чем в человеческом теле.

Он парировал, что человеку просто не дано хотя бы сравняться в ней с марионеткой. Только бог мог бы на этом поприще состязаться с материей; и это — точка, сопрягающая оба конца кольцевидного мира.

Я удивлялся всё сильней и не знал, что сказать на такие странные утверждения.

Кажется, добавил он, взяв понюшку, я невнимательно читал третью главу первой книги Моисея; а кто не знает этой первой ступени всего человеческого образования, с тем трудно говорить о последующих, а тем более о последней.

Я сказал, что отлично знаю, какой беспорядок сознание производит в естественной грации человека. Один знакомый мне молодой человек вследствие простого замечания практически у меня на глазах потерял невинность и уже никогда не обрёл вновь её рая, несмотря на все мыслимые усилия. «Но какие выводы, — добавил я, — вы можете из этого сделать?»

Он спросил меня, что за случай я имею в виду.

«Я купался года три назад, — рассказал я, — с одним молодым человеком, в облике которого в то время было разлито удивительное изящество. Ему, вероятно, шёл примерно шестнадцатый год, и в нём совсем ещё отдалённо показывались, под влиянием женской благосклонности, первые признаки тщеславия. Случилось, что мы как раз незадолго до этого видели в Париже мальчика, вынимающего занозу из ступни; слепок этой скульптуры известен и есть в большинстве немецких собраний. Взгляд, брошенный им в большое зеркало, когда он поставил ногу на скамейку, чтобы вытереть, привёл ему на ум эту скульптуру; он улыбнулся и сказал мне о своём открытии. Действительно, я обнаружил то же самое в тот же миг; но, для того ли, чтоб испытать прочность присущей ему грации, или, чтобы несколько полечить его от тщеславия, я засмеялся и возразил, что ему померещилось. Он покраснел и поднял ногу во второй раз, чтобы показать мне; но попытка, что легко было предсказать, не удалась. Сбитый с толку, он поднял ногу в третий и четвёртый раз, поднял её, может быть, ещё раз десять: напрасно! Он не был в состоянии воспроизвести это движение — да что там! Движения, которые он делал, заключали в себе нечто столь комичное, что я с трудом сдерживал смех. — С этого дня, почитай что с этого мгновения в молодом человеке произошла непонятная перемена. Он целыми днями простаивал перед зеркалом; и его покидало одно очарование за другим. Незримая и непостижимая сила окутала непринуждённую игру его жестов подобно железной сетке, и по прошествии года в нём нельзя было обнаружить ни следа прелести, которая прежде радовала глаз людям, его окружавшим. Ещё жив один из свидетелей этого странного и несчастного происшествия, который мог бы подтвердить каждое слово моего рассказа.»

«По такому случаю, — дружелюбно сказал г-н Ц., — я расскажу вам другую историю, и вы легко увидите, как она относится к делу.

Я остановился, во время путешествия по России, в поместье г-на фон Г***, ливонского дворянина, чьи сыновья в то время как раз усиленно упражнялись в фехтовании. Особенно старший, только что вернувшийся из университета, изображал виртуоза и предложил мне как-то утром, когда я находился в его комнате, рапиру. Мы сразились; но случилось, что я оказался сильнее; вдобавок ему мешал азарт; почти каждый мой удар достигал цели, и в конце концов его рапира полетела в угол. Наполовину в шутку, наполовину с обидой он сказал, подняв рапиру, что встретил сильнейшего; но сильнейший найдётся на каждого, и он желает теперь проводить меня к моему. Братья громко засмеялись и воскликнули: «Вперёд, вперёд! Спускаемся в стойло!» — взяли меня за руку и отвели к медведю, которого г-н фон Г***, их отец, вырастил у себя на дворе.

Медведь стоял, когда я в изумлении подошёл к нему, на задних лапах, прислонившись спиной к столбу, к которому его приковали, подняв правую лапу для удара, и смотрел мне в глаза: это была его боевая стойка. Обнаружив перед собой такого противника, я думал, что вижу сон; но г-н фон Г*** сказал: «Бейте же! Бейте! И посмотрите, удастся ли вам поразить его!» Несколько оправившись от изумления, я сделал выпад рапирой; медведь совсем коротко пошевелил лапой и парировал удар. Я попробовал сбить его с толку финтами; медведь не двигался. Я снова сделал выпад, молниеносный и ловкий, которым безошибочно поразил бы грудь человека — медведь совсем коротко шевельнул лапой и парировал удар. Тут я оказался почти в том же положении, что молодой г-н фон Г***. К тому же серьёзность медведя лишала меня присутствия духа, выпады и финты сменяли друг друга, я обливался потом: напрасно! Мало того, что медведь парировал все мои выпады, как лучший фехтовальщик в мире; на финты (что не сможет повторить за ним ни один фехтовальщик) он совсем не реагировал, а стоял передо мной, глаза в глаза, как будто читая у меня в душе, подняв лапу для удара, и если я делал выпад только для вида, он не шевелился.

Верите ли вы в эту историю?»

«Полностью! — воскликнул я с радостным одобрением; — поверил бы любому чужому человеку, настолько она правдоподобна, а уж вам тем более!»

«Ну тогда, мой превосходный друг, — сказал г-н Ц., — у вас есть всё необходимое, чтобы понять меня. Мы видим, как по мере угасания и ослабления рефлексии в органическом мире грация проявляется в нём со всё большим блеском и силой. — Но, как пересечение двух линий с одной стороны точки, пройдя через бесконечность, внезапно снова оказывается по другую сторону от неё, или как образ в вогнутом зеркале, если зеркало удалить на бесконечное расстояние, внезапно вновь возникает прямо перед нами, так грация обретается вновь, когда познание прошло практически бесконечный путь; поэтому она одновременно проявляется наиболее чисто в том человеческом теле, которое или совсем не имеет сознания, или имеет бесконечное сознание — т. е. либо у марионетки, либо у бога.»

«Итак, — заметил я несколько рассеянно, — нам пришлось бы опять вкусить плода от древа познания, чтобы вернуться в состояние невинности?»

«Разумеется, — ответил он, — это последняя глава в истории мира.»