А. фон Дросте. Ледвина (6)

Тереза обернулась к Ледвине: «Всё-таки врождённое достоинство — особая вещь.» — «Оно может позволить себе многое, — ответила Ледвина, — пока задевает лишь внешние формы, до которых внутреннему чувству чести нет дела, да и те лишь безобидным образом.» — «Точно, — сказала Тереза, — и тогда оно для меня важнее красоты; — не только у мужчин, — продолжала она, приятно замечтавшись, — я бы выбрала его даже для себя самой.» — «О, конечно», — откликнулась Ледвина, а Карл, вновь подошедший к ним, сказал: «Между тем, я не хотел бы, чтобы ко мне так относились; всё-таки это неизбежно чем-то напоминает уважение к женщинам.» Тереза посмотрела на него с недовольством; потом начала смеяться, сперва тихо, а там всё безудержней. «Ужасно, — произнесла она, безуспешно пытаясь успокоиться, — когда приходится так глупо смеяться.»

Появилась мать с графом. «Вы, конечно, это поймёте», — сказала она, входя. — «Безусловно, — ответил тот и обвёл комнату горящим взглядом, — как прикажете, сударыня, я только ради матери.» — «Мать, — сказала г-жа фон Бренкфельд, — через несколько дней, вероятно, лучше перенесёт вид мёртвого тела, по крайней мере, я на это надеюсь.» — «Не думаю, — возразил граф взволнованно, — она не может утешиться, у неё ведь ничего не было, кроме сына.» Г-жа фон Бренкфельд сказала серьёзно: «Вы заблуждаетесь; никто из нас не способен определить, сколько может вынести подлинно христианская и сильная душа из низших сословий, особенно женщина, — так же мало, как мы представляем себе непрерывную цепь забот и лишений, из которых почти всегда состоит их жизнь; поверьте, видимость — ничто.» Граф поднял пылающее лицо и произнёс: «Что вы сказали, сударыня? Ах, простите!». Он помолчал несколько секунд, словно огорчившись, и продолжал: «Подумайте, как его обезобразит вода. Старушка наверняка будет ходить на реку, пока та его не выбросит, и тогда его не узнает.» Он быстро встал, повторил «простите» и вышел.

Г-жа фон Бренкфельд с удивлением посмотрела ему вслед и сказала: «Это болезнь или сумасбродство?» — «То и другое», — флегматично ответил Карл, и в этом духе люди, заслуживающие названия добрых, продолжили с резкими, часто несправедливыми и всегда неверными характеристиками обсуждать душу, которой следовало касаться как можно тише и которая при всей прозрачнейшей ясности всё-таки сгорала в огне вечно непонятых чувств.

Г-жа фон Бренкфельд как раз сказала: «Я с каждым днём всё сильней убеждаюсь, что должна быть благодарна Богу за то, что у меня было семь сестёр, причём я оказалась точно посередине, ни самой старшей, ни самой младшей», — когда вбежала испуганная Мари и впопыхах крикнула: «Мамочка, граф сидит на балконе белый как снег.» — «Боже мой, — сказала г-жа фон Бренкфельд, — не стало ли ему дурно?» — «Точно, — откликнулась Мари, — он положил голову на каменный стол и совсем меня не заметил.»

Все поспешили наружу, граф ещё пытался отрицать свою явную слабость с трудом произносимыми несвязными словами, но чувства, казалось, постепенно оставляли его, так что скоро он, терпеливо и напрягая остаток сознания, чтобы сказать ещё что-нибудь успокоительное, позволил скорее отнести, чем отвести себя в комнату. Через полчаса отчётливо проявилась сильная лихорадка, и время до обеда прошло в тревожном ожидании домашнего врача, за которым сразу послали.

«Что скажете о больном?» — спросила у него г-жа фон Бренкфельд, когда он вернулся. Д-р Топман медленно снял свою шляпу с зеркального столика рядом с цветочными горшками и неспешно стряхнул пыльцу, слегка запачкавшую рукав. При этом он произнёс: «Немногое; я слишком мало знаком с его конституцией и не могу поговорить с ним, потому что он совершенно невменяем.» — «Боже мой, с каких пор? — воскликнула г-жа фон Бренкфельд; — я этого совсем не знала.» — «Раньше-то он, вероятно, не был невменяем, — откликнулся доктор, — а стал таким после нынешнего пробуждения.» — «Но это в высшей степени печально, — с чувством произнесла г-жа фон Бренкфельд, — но он же, упаси Боже, не умрёт?» Д-р Топман скроил пару своих странных мин и сказал: «Мы все можем умереть; кроме того, не стоит думать о таких вещах, пока обратное не стало невозможным.» — «Ни в коем случае, — вмешалась Тереза, — умоляю, не вводите нас в заблуждение.» Топман прищурил левый глаз и спросил: «Что вдруг?» — «Тогда мы будем осторожней, — ответила Тереза; — и ведь в любом случае мы знаем, что делать.» — «А что надо делать?» — спросил Топман. «О Боже, — возразила Тереза, — у нас есть тысяча других причин, не уходите от вопроса!» Топман сколько-то помолчал, затем сказал серьёзно, повернувшись ко всем присутствующим: «Я знаю, вы не упустите ничего, что в ваших силах и что вам понятно; поэтому поддерживайте в комнате прохладу, но ни в коем случае не допускайте сквозняка и позаботьтесь о регулярном приёме лекарства; затем, пациента поначалу нельзя оставлять одного. Завтра утром я опять загляну, если до того не случится ничего особенного.» Он поклонился и хотел уйти, но обернулся и сказал: «Notabene: не приближайтесь к нему чаще, чем абсолютно необходимо, причиной легко могут оказаться нервы.» Он ещё раз поклонился и вышел.

Карл сказал: «Думаю, что при необходимости смог бы вспомнить каждое слово, произнесённое Топманом за всю мою жизнь, это из-за незабываемой мимики, которая словно слита с каждым словом, или, скорее, наоборот.» — «Да он и везде говорит очень мало, — ответила мать, — сегодня он для своего характера прямо разошёлся.» — «Это Тереза его как следует завела», — возразил Карл и посмотрел на Терезу, которая как раз с признаками крайнего беспокойства покидала комнату. Карл продолжал: «Однажды я вознамерился составить коллекцию разновидностей основного выражения его лица, давно, ещё до Гёттингена, и наносил штрихи на специальный лист каждый раз, как мне казалось, что я открыл нечто новое, но так запутался, что смог довести их число лишь примерно до сорока, и должен признаться, что пристальное разглядывание всяческих искажений в фантазиях и в реальности, которому я из-за этого понемногу отдался с подлинной страстью, наконец начало приводить меня в состояние слабости и такой отупелой рассеянности, что я счёл его одним из опаснейших занятий. Прямо не понимаю, как карикатуристам удаётся избежать жёлтого дома.»

«Давно замечено, — сказала г-жа фон Бренкфельд, — что художники этого рода, сатирики литературные и жизненные, включая самых знаменитых театральных буффо, страдают обычно как минимум сильной ипохондрией.»

Во время этого разговора Ледвина тихо вышла на двор, чтобы скрыть, а может быть, и облегчить навалившийся на неё телесный и душевный гнёт. Её неодолимо влекло на речной берег, как будто что-то ещё можно было поправить, и тысяча удивительных возможностей, которые так могла назвать она одна, плясали вокруг её пылающей головы в виде ужасных картин. То ей представлялось, как терновник удерживает бледное лицо пропавшего над водой за часть его волос, в то время как остальные, сорванные с головы, развеваются на качающихся ветвях кустарника; волны с жуткой размеренностью ударяют его окровавленные члены о каменистый берег. Он был ещё жив, но сил у него не оставалось, и в чудовищном смертном страхе он принуждён был ждать, когда удар волны порвёт последнюю прядь волос. То ей представлялась другая, столь же чудовищная и пугающая картина. Она тихо, прижимаясь к стене двигалась под окном, за которым сидела мать, но та не поднимала взгляда и не смотрела по сторонам, а скоро и усиленно обсуждала с Карлом разные безразличные ей вещи, чтобы скрыть дурное настроение, неодолимо ею овладевшее и доведённое сообщением врача до такого градуса, который она сама ощущала как несправедливость. Бедный Клеменс, безусловно, был причиной тому, что в этом настроении было от подлинной скорби; кроме того, нерушимым обычаем её дома были преувеличенная боязнь и почти ребячливые предосторожности против любой заразы, так что в душе г-жи фон Бренкфельд зародились лёгкая антипатия и упорное предубеждение против графа, который, в довершение всех забот и бед, грозил зачумить её чистый дом и на которого его, пусть и безвинное, участие в смерти славного парня с самого начала бросило лёгкую тень, в причине которой она тогда не отдала себе отчёта или вообще не почувствовала её настолько сильно, чтобы устранить. Однако она и сейчас была достаточно честна, чтобы заметить в себе некую предвзятость, и ни за что на свете не хотела бы, по своей глубокой, затаённой доброте, сейчас судить или даже только говорить о нём. Так же обстояло дело с Карлом, только по другой причине, и постороннему доставило бы большое удовольствие наблюдать, как совсем скучный для обеих сторон диалог тем не менее развивается с такой живостью и множеством приятных замечаний.

Экипаж прогремел по подъёмному мосту, и шесть запряжённых цугом соловых лошадей прорысили на передний двор.

«Бендраты!» — сказал Карл. «Я дезертирую», — отозвалась мать, ярко зардевшись от недовольства, и пошла встретить этих в любое время нежеланных гостей. Обе маленькие накрашенные барышни уже шастнули в дом под ручку с длинным референдарием, как в тех краях повсюду называли молодого вечнолюбезного г-на фон Тюрка, чтобы, по их выражению, придать немножко мобильности Ледвинхен и Терезхен, когда их мать, медленно спускаясь из коляски, ответила на приветствие г-жи фон Бренкфельд.

Дамы оккупировали софу, и взгляд хозяйки дома всё мягче покоился на увядших, страдальческих чертах соседки, которая на её вопрос со смущённой лёгкостью рассказала, что её муж и сыновья отправились в маленькую охотничью вылазку с молодым Варнеком, однако около полудня окажутся в здешних местах и тогда явятся засвидетельствовать почтение. Сочувствие вечно угнетённой заставило г-жу фон Бренкфельд ответить очень ласково, и кроткая, тихая беседа завязалась между женщинами, которым так хотелось бы доверять друг другу, чего они никогда не могли сделать, потому что разнообразные гнетущие семейные обстоятельства вынуждают беззлобную душу искать спасения в интриге. Речь зашла о бароне Варнеке, владельце близлежащих поместий, несколько месяцев назад вернувшемся из многолетнего путешествия.

«Он человек большого ума», — сказала г-жа фон Бренкфельд. «Верно, совершенно исключительно одарён, — ответила Бендрат, — и очень славный.» — «Ты имеешь в виду смелость или справедливость?» — «Вообще-то второе, — улыбнулась Бендрат, — но, думаю, у него есть и то, и другое.» — «Мы мало его знаем, — заметила Бренкфельд, — но я охотно верю о нём всему хорошему. Мой Карл недавно ездил к нему из-за небольших охотничьих нарушений и теперь хвалит его справедливость и добрососедство. Владельцы Шнелленфорта нам всегда очень важны; наши с ними владения и права пересекаются неприятным образом. Дай ему Бог добрую, мирную жену», — добавила она со значением. «Как ты думаешь, — сказала Бендрат заинтересованно, — поговаривают о Клаудине Трист.» — «Вот как? — откликнулась с улыбкой г-жа фон Бренкфельд, — я думала, поговаривают о Юлии Бендрат.» — «Он ещё не давал нам повода так думать, — возразила Бендрат, краснея, — напротив, он как будто проявляет некоторую склонность к Элизе, но в любом случае, — она запнулась и взяла подругу за руку, — в таких случаях смешно, на самом-то деле, отказывать прежде, чем тебе предложат, но в любом случае Элиза вряд ли пошла бы за Варнека. Барон слишком охотно и долго бродил по свету, чтобы когда-нибудь успокоиться. Ему нужна живая и жизнерадостная жена, которая разделит с ним труды и восторги его увлечений. Это не годится для моей домохозяюшки. Дай ей Бог, — добавила она с чувством, — тихую, домашнюю долю, при которой она не будет замечать, что не так хороша и жива, как Юлия.» Во время этой речи г-жа фон Бренкфельд нежно пожала ей руку, и она более оживлённо продолжила: «Но, чтобы отплатить тебе той же монетой: доброго Тюрка я прямо осчастливила маленьким турне сюда. Его переполненное сердце каждый день изливается в красивейших стихах в честь Ледвины.» — «Так он сочиняет?» — рассмеялась Бренкфельд. «Ещё как, — ответила г-жа фон Бендрат, — очень мило, и я действительно считаю, что он сейчас женихается.» — «Но Ледвине он не подходит; она для него чересчур тиха. Пока Тюрк не поправил свои обстоятельства, он не подходит ни для кого из себе подобных.» — «Но у него есть имение», — сказала г-жа фон Бендрат. «Ах, милочка, назови это лучше фермой. Маленькие рыцарские привилегии не намного улучшают положение.» — «Он получит хорошее место», — сказала соседка. «Будем надеяться, но до того момента пройдёт время; референдарий — пост пока незначительный.» Бендрат сильно покраснела и сказала: «Он бодрый и милый, он может нравиться. Разве мать должна мешать счастью и преуспеянию своих детей, оставлять семье полный дом непристроенных дочерей? — Правда, — прервала она себя, — твои дочери prébendées[*], но такое преимущество есть не во всех семьях.» — «И в противоположном случае, — возразила Бренкфельд, — решение содержать дочь лучше вероятности, что потом придётся много поколений подряд безуспешно латать прискорбные судьбы её потомства. К тому же она нездорова», — произнесла г-жа фон Бренкфельд воинственно. «О нет, — быстро и испуганно откликнулась Бендрат; — думаю, она идёт на поправку и выглядит гораздо лучше.»

= = = = = = =

[*] Обеспечены постоянным источником дохода (фр.).

= = = = = = =

Обе некоторое время помолчали, затем г-жа фон Бренкфельд сказала: «Ты не видела её только что.» — «Но я слышала, — ответила Бендрат, — от чёрного капельмейстера в Эрленбурге; тот недавно сказал, что она выглядит красивей и здоровей, чем когда-либо.» — «А, главный ловчий?» — сказала г-жа Бренкфельд и помрачнела ещё сильнее; затем заговорила опять, быстро и сдержанно.

Длинный референдарий и Юлия прервали эту беседу. Длинный рассказал, что фройлайн Тереза так ревностно варит и жарит для несчастного, что из неё не вытянуть ни слова, а фройлайн Элиза пожелала облегчить подруге выполнение её прекрасного долга и поэтому осталась с нею.

Тут г-жа фон Бренкфельд рассказала историю прошлой ночи. Бендрат удивилась, что она ещё об этом не упоминала.

«Не люблю занимать гостей разговорами о неприятностях», — ответила хозяйка дома. «Г-н фон Тюрк, — воскликнула Юлия из-за пялец Терезы, за которые села, — вы должны объявить г-же фон Бренкфельд войну: молодого красивого мужчину она именует неприятностью.» Г-жа фон Бренкфельд имела серьёзный вид, и Тюрк не знал, что делать. «Только ничего не испорти, детка», — воскликнула мать. «Упаси Боже, — ответила Юлия, — не посмею и дотронуться.»