Кернер. Книжка с картинками 1

Юстинус Кернер

Книжка с картинками моего детства

Воспоминания с 1786 по 1804 год

Первое издание: Брауншвейг (издательство «Ф. Фивег и сын»), 1849.

Предисловие

Тем многим, кто стали в этой жизни моими друзьями и знакомыми, я хотел бы оставить на добрую память эти листы — воспоминания о моём детстве.

Правда, о моей собственной жизни они им расскажут мало. Жизнь мальчика, протекающая в основном в спокойной обстановке, под крылом родителей, может предложить мало исключительного, но здесь я рассматриваю собственную жизнь в качестве нити, на которую нанизываются картины более примечательной жизни других людей, коснувшейся меня в то время, например, из жизни моего брата Георга. Самый беспокойный отрезок его жизни — время первой французской революции — пришёлся на мои мальчишеские годы. Из штутгартской Академии он со всем воодушевлением юной, мечтающей лишь о свободе и счастье человечества души бросился в объятия революции и пережил в Париже весь период её ужасов, сперва как якобинец, потом, когда якобинцы оказались убийцами свободы, террористами, — как их яростный противник. В приложении к этим картинкам моих детских лет я рассказал о дальнейшей жизни этого брата, о времени, когда он, пробуждённый Наполеоном от своих мечтаний о республиканской свободе, отрёкся от французского народа, отрёкшегося от себя самого, и отправился на скалы и в леса Швеции искать подкрепления и утешения в своих обманутых надеждах и утраченной вере в возможность независимой, свободной Германии.

Картины и события молодости, по мере нашего от них удаления, всё ярче сияют на чёрном фоне старения; конец смыкается с началом, в старости мы вновь приближаемся к детству. У некоторых стариков начисто стёрлись воспоминания об их жизни в юном и зрелом возрасте, но их детские годы снова делаются их настоящим, так что им кажется, что они ещё дети. Так, я знавал старика без малого девяноста лет, который в час, когда в детстве его будили, чтобы отправить в школу, каждый раз поднимался, брал подмышку книгу и опять, как некогда шестилетним, целеустремлённо шагал на занятия.

Эти картины или события моего детства, ярко помнящиеся мне, я передал во всей их чистой правде без поэтических прикрас — в последних я провинился только на одной странице, что и пометил на ней, дабы не вводить читателя в заблуждение.

Поэтому не следует ждать от этих страниц никакой поэзии (никакой поэзии и правды, никаких путевых теней): они содержат неприкрашенные и подлинные события; замечу, кроме того, что эти страницы в том виде, в каком теперь напечатаны, были написаны уже три года назад, а значит, до всех новых политических пертурбаций и без каких бы то ни было политических намерений. Предисловие, которое я написал к ним уже три года назад, кончалось так:

«Учитывая моё угасающее зрение и большую врачебную нагрузку, я начинаю сомневаться, останутся ли у меня ещё силы и досуг, если я проживу дольше, чтобы дополнить эти картины моего детства картинами моего юношества и зрелых лет. Когда я смотрю в будущее, то вижу, как вокруг моей головы сгущаются чёрные тучи, и уже сейчас мой дух томим словно предгрозовым воздухом.» В одной песне под названием «Прогностикон», помещённой уже в издании моих стихотворений 1841 года, говорится:

«Скоро вспыхнет дикий спор,
    Он грозит и песням смертью!»

Сейчас, когда время дикого спора уже настало, я тем более вынужден повторить вышеупомянутое сомнение.

Пусть эти страницы хотя бы время от времени находят кого-то уставшего от политики, кто прочтёт их с той же искренностью, с какой они были написаны! —

Вайнсберг, май 1849 г.

Моё рождение и первые годы в Людвигсбурге. Время герцога Карла[*]

= = = = = = =

[*] Карл Евгений Вюртембергский (1728–1793) — 12-й герцог Вюртембергский (1737–1793), старший сын герцога Карла Александра и Марии Августы фон Турн-унд-Таксис. Воспитывался при дворе Фридриха II, учился музыке у Карла Филиппа Эммануила Баха. В возрасте 16 лет был объявлен совершеннолетним и взошёл на вюртембергский престол. Построил много дворцов, устраивал грандиозные празднества. Женился на племяннице Фридриха II, но уже в 1756 г. она вернулась в родной Байройт. Герцог имел много внебрачных детей от фавориток (официально признал своими 77 сыновей), пока не вступил в постоянную связь с будущей второй женой Франциской (см. ниже). По указу Карла каждой женщине, с которой он провёл ночь, дарили синие туфли, в которых она гордо расхаживала по дворцу. Герцог Карл основал публичную библиотеку, в 1767 г. назначил себя ректором Тюбингенского университета и оставался им до смерти. В 1770 г. в замке Солитюд он учредил Карлову школу (см. ниже). При этом поэт и музыкант Шубарт за критику герцогского расточительства и самоуправства просидел 10 лет в тюрьме Хоэнасперг; Ф. Шиллер был вынужден бежать из Вюртемберга, поскольку герцог запретил ему писать что бы то ни было, кроме трактатов по медицине; прима-балерину, влюбившуюся в одного из певцов-кастратов его оперы, Карл заточил в Хоэнасперг, где она просидела 16 лет, пока не была освобождена императрицей Марией-Терезией.

= = = = = = =

Место моего рождения — Людвигсбург, одна из столиц и резиденций Вюртемберга. Днём, когда я родился, было 18 сентября 1786 г.

Мой отец был в этом городе оберамтманом[*] в ранге советника правительства[**]. До меня мои родители произвели на свет уже троих сыновей и двух дочерей. В день моих крестин отец испытывал затруднения с выбором имени для четвёртого сына. Колеблясь, рассматривал он фамильные портреты маслом, висевшие на стенах маленькой картинной залы, начиная с его отца до времён Реформации. Его взгляд сразу упал на портрет мужчины в пасторском облачении, с длинной бородой, которая, очень широкая и подстриженная внизу по прямой линии, подобно белой салфетке закрывала его от подбородка до груди. Этот человек носил имя Юстинус Андреас и служил в 1650 г. в Гюглингене специал-суперинтендентом[***], причём в тамошней церкви до сих пор висит такое же его изображение. От него-то мой отец и взял имена Юстинус Андреас, которые из-за их необычности вызвали у моей матери после крестин большие сомнения (хотя много других моих предков носили имя Юстинус), поэтому отец, чтобы её успокоить, велел записать в церковную книгу очень христианское имя Кристиан, которым меня потом обычно звали в кругу моей семьи.

= = = = = = =

[*] Начальником округа (оберамта). В Вюртемберге амты были нескольких видов. Светские амты состояли из столицы амта (Amtsstadt) и относящихся к ней населённых пунктов амта (Amtsorte / Amtsflecken). Обширный амт мог делиться на несколько подамтов (Unterämter), поэтому с 1758 г. амты стали называть оберамтами. Со следующего года фогт, заведовавший амтом, стал называться оберамтманом. В его обязанности входило проведение правительственных мероприятий в оберамте, передача жалоб из оберамта правительству, обсуждение с собранием амта муниципальных дел вроде строительства дорог. Собрание амта выбирало депутатов в ландшафт (сословное представительство). Кроме светских амтов, существовали монастырские и казначейские. В 1934 г. нацисты переименовали оберамты Вюртемберга в округа.

[**] Звание советника правительства (Regierungsrat) могло присваиваться главой государства даже тем, кто не входил в состав какого-либо (в т. ч. окружного) правительства.

[***] Специал-суперинтендент, или декан — руководитель деканата (церковного округа) в лютеранской церкви Вюртемберга, подчинённый генеральному суперинтенденту (епископу региона), который позднее стал называться прелатом.

= = = = = = =

Об этом старинном Юстинусе надо ещё сказать, что однажды он получил от церковного начальства в Штутгарте задание отправиться в Лауффен для расследования явления призрака в здании деканата. Потому что декан в Лауффене сообщил консистории, что не может оставаться в своём доме из-за преследований со стороны привидения. Тот старинный Юстинус утверждал, что опознал в призраке живую кухарку г-на декана. Акты этого расследования ещё хранятся в архиве консистории. Это я говорю в доказательство, что вера в существование духов не передалась мне по наследству и не зависит от этого имени.

В день моих крестин отец окропил мне губы шампанским, что также часто вызывало у моей доброй матушки опасения.

В мои первые детские годы ещё правил герцог Карл Евгений. В Людвигсбурге у него была летняя резиденция, и в это время года пустынные переулки, липовые и каштановые аллеи Людвигсбурга наполнялись придворными в шёлковых фраках, с футлярами для косичек и шпагами, а также герцогскими военными в блестящей форме и гренадерских шапках, рядом с которыми терялись остальные, немногочисленные жители в скромной гражданской одежде[*]. Великолепный дворец с его просторными площадями и садами, близкий парк с так называемым малым замком Фавори, тенистые аллеи из лип и каштанов, широкими полосами устремлённые в сторону города и даже в самом городе образующие над улицами красивейшие своды, цветущие и благоухающие, а также большая, широкая рыночная площадь с её аркадами часто служили местом развлечений этого жизнелюбивого государя, местом праздников, которые, когда вспоминаешь о них сегодня, представляются просто пёстрыми сновидениями. Так, в замке Фавори напротив дворца устраивались грандиозные фейерверки, обходившиеся так же дорого, как в Версале. На загородном озере давались праздники, во время которых красивые девушки из города должны были изображать морских цариц. В свои ранние времена герцог часто устраивал зимой, когда у него был день рождения, волшебные сады вроде тех, какие встречаются в сказках «Тысячи и одной ночи». В разгар осени он приказывал соорудить над настоящими, прекраснейшими апельсиновыми рощами размером 1000 на 100 футов гигантское сооружение из стекла, защищавшее их от воздействия зимы. Бесчисленные печи в стенах излучали тепло. Весь свод этого большого здания был покрыт красивейшей зеленью, подвешенной так, что нельзя было заметить ни единой подпорки. Тут апельсиновые деревья сгибались под тяжестью своих плодов. Там вы шагали через виноградники, все в гроздьях, как осенью, и плодовые деревья протягивали вам свои щедрые дары. Другие апельсиновые деревья соединялись в беседки. Весь сад сливался в массу свежей листвы. Более тридцати бассейнов разбрызгивали свою прохладную воду, 100 тысяч стеклянных ламп, образующих наверху роскошное звёздное небо, освещали прекраснейшие цветочные клумбы внизу.

= = = = = = =

[*] В 1774 г. Людвигсбург насчитывал 11607 жителей, из них 1224 относились ко двору, театру и прочим службам, 6168 — к гарнизону и только 3849 — к городской общине.

= = = = = = =

В этом волшебном саду устраивались великолепнейшие игры, драматические представления, балеты и концерты лучших мастеров того времени. То был ещё бурный период в жизни герцога, когда он во время подобных праздников сразу, менее, чем за пять минут, вручал присутствующим дамам подарки в виде изящных ювелирных украшений стоимостью 50 тыс. талеров. На большой рыночной площади со зданием оберамта, где я родился, устраивались венецианские ярмарки. Большую рыночную площадь накрывали тканями, как палаткой, продавцы и покупатели носили маски. В пёстрой сутолоке маски затевали самые дикие представления и игры, и великан, гайдук герцога, наряженный грудным младенцем, которого носили туда-сюда в люльке, пока его кормила кашкой няня-карлица, составлял ещё не самое примечательное явление. Из окон здания оберамта открывался наилучший обзор рыночной площади, поэтому во время ярмарки его занимал герцог со своей супругой Франциской[*].

= = = = = = =

[*] Франциска Терезия, имперская графиня фон Хоэнхайм (с 1774; урождённая баронесса Бернердин, с 1765 — баронесса Лойтрум фон Эртинген; 1748–1811), — с 1772 г. официальная фаворитка, с 1785 г. вторая жена герцога Карла Евгения Вюртембергского, с 1790 г. герцогиня Вюртембергская. Изначально лютеранского исповедания. Герцог добился для неё от императора герба угасшего рода Бомбастов фон Хоэнхайм, титула имперской графини и подарил ей участок земли возле Хоэнхайма (ныне район Штутгарта). Брак с Франциской стоил герцогу больших хлопот и был признан римским папой только в 1791 г.

= = = = = = =

Тогда моим родителям приходилось каждый раз освобождать дом, даже его нижние, канцелярские помещения, которые на это время обставляли для игры в фараон.

Герцог в своей треуголке с золотым кантом, с уложенными в локоны, напудренными волосами и косичкой, в своём вишнёво-красном камзоле, жёлтом жилете с нашивками, в жёлтых панталонах, высоких сапогах и длинных чулках и герцогиня в широком кринолине, с узкой талией, высокой, напудренной причёской, на верху которой жёлтая лента сидела, словно канарейка, относятся к моим самым туманным, наиболее похожим на сон воспоминаниям.

Чуть яснее запомнился мне человек, часто посещавший наш дом в то время и даже позднее, из-за трости которого часто дрались мои братья, желая на ней покататься. Это был крупный мужчина с большими глазами, несколько вздёрнутым носом и причёской, похожей на тупей, с быстрыми движениями и громким голосом — поэт Шубарт.

Через год после моего рождения он был выпущен из заключения, в котором провёл десять лет, и назначен завлитом придворного театра в Штутгарте, причём часто навещал Людвигсбург, где раньше жил, и моего отца, когда двор и персонал театра останавливались в Людвигсбурге.

Мой отец любил его за гениальность, но часто бывал вынужден по должности принимать меры против его эксцентричного, даже аморального поведения. Тем не менее Шубарт упоминает об этом в своей автобиографии с благодарностью. Например, он пишет: «Советник правительства Кернер, прекрасный человек, добрейшая душа, любил и ценил меня при всех моих недостатках, гуманно надеясь, что буря скоро уляжется». Шубарт выбрал его в крёстные своему сыну, родившемуся в Людвигсбурге.

Шубарт приходил к нам обычно вечером, когда мне пора было спать, скоро садился за фортепьяно, играл и пел, причём я редко засыпал, но из страха часто притворялся спящим.

Помимо венецианских ярмарок на большой рыночной площади перед отцовским домом разыгрывались и другие сцены, оставившие глубокий отпечаток в детском воображении. Здесь часто маршировали на параде или занимали находившуюся рядом гауптвахту великаны-гренадеры, которых называли легионерами герцога. Они были сложены наподобие лейб-гвардии Фридриха Великого, ростом и обликом напоминали тополя, носили красные фраки с чёрными отворотами, а на их напудренных головах над твердокаменными косичками сидели высокие, островерхие гренадерские шапки, обшитые жёлтыми бляшками. Кроме того, здесь нам часто грубовато услаждало слух собрание барабанщиков, после дроби которых объявлялся высочайший pardon соотечественникам, сбежавшим из этого солдатского ада. Нередко на этой площади производилась также мерзкая экзекуция при помощи шпицрутенов или можно было наблюдать виселицы, к которым были прибиты щитки с именами дезертиров.

Крытые проходы под домами рыночной площади во всякое время года служили молодёжи удобным местом для игр, причём только их дальняя часть — левый угол, обращённый к ратуше (там сейчас аптека), — часто представляла опасность для нас, мальчишек. Там старый, своеобразный во всех отношениях итальянец по фамилии Минони держал бакалейную лавку и рядом, под аркадами, — большой курятник.

Летом каждый вечер можно было наблюдать, как он со старой, почти столетней сестрою отправляется в свой далеко расположенный сад. При этом её ни разу не видели без древней собачки на коленях. В шарабан был запряжён пятидесятилетний, едва ещё способный двигаться вороной конь, хвост и длинная грива которого поседели от старости, в то время как настолько же древний приказчик из лавки, Пьетро Морано, оставался, чтобы сторожить лавку и кур, которые часто становились жертвами озорства мальчишек, игравших под аркадами. Если мы с нашими играми заходили на их территорию и они, всполошившись, с кудахтаньем разлетались, разъярённый Морано обрушивался на нас что было мочи. Но чем сильней он сердился, тем насмешливей и отважней становились мы. Как только он уходил назад в лавку, мы возвращались на место, поджидая его; нападение и бегство повторялись, если нам нечего было делать, то по несколько раз на дню, и, собственно, составляли часть наших игр и тогдашней гимнастики.

Ещё эта большая рыночная площадь и Людвигсбург с его сильным ветром отлично подходили для пускания змеев. Но многие змеи находили свой конец на венках[*] обеих башен городской церкви, где мы потом всё лето любовались ими, подвешенными за хвосты.

= = = = = = =

[*] Шпили городской церкви Людвигсбурга завершаются вертикально стоящими ажурными венками.

= = = = = = =

Мы соревновались друг с другом в изготовлении таких змеев самой разной формы. Змеи, на земле превосходившие размерами человека, в вышине казались меньше ласточки, а ещё мы умели мастерить таких, которые во время подъёма и в воздухе издавали жужжащие звуки — игра, которой я предавался даже в зрелом возрасте на моей башне в Вайнсберге.

Как в натуральную величину и в реальности, так и в виде уменьшенной копии эти башни с их церковью часто служили мне игрушкой. Казавшиеся работой скорее столяра, чем каменотёса, они, действительно, очень часто изготавливались столярами из дерева как детская игрушка, наряду с гарнизонной церковью и гауптвахтой на той же площади.

Однажды мне привёз её в коробке из Штутгарта в подарок человек, которого я так боялся, — бывший органист этой церкви, поэт Шубарт, после чего мой страх перед ним понемногу прошёл.

Мне сейчас кажется сном, что я видел, как последняя, самая поздняя партия проданных герцогом Карлом в Голландию солдат, предназначенных для Кейптаунского полка, удалялась по дворцовой аллее под прекрасную песню Шубарта:

«Встаньте, братья, вы сильны!»

Но ещё живее мне помнится другая колонна — ночная погребальная процессия герцога, направлявшаяся в склеп его предков в жилом корпусе дворца. Восковые свечи и пылающие смоляные венки были выставлены от ворот, через которые приезжаешь из Штутгарта, до дворцовой церкви. Между их рядами проследовала процессия с телом герцога, которое везли восемь серых лошадей в чёрных украшениях, в сопровождении экипажей, пешего эскорта и всадников, но не медленно и торжественно, а непонятным образом спеша во тьму, где навсегда гаснет весь земной блеск.

Я до сих пор хорошо помню, что уходившие в небо клубы дыма от восковых факелов и смоляных венков образовывали на озарённом ночном небе, высоко над аллеями, замком и домами горожан, подобие призрачной процессии, в которой, как мне казалось, дух герцога парил над своим трупом. Потом, когда после правления герцога Людовика настала великая тишь и залы дворца стояли сильно заброшенные, мы, мальчишки, часто использовали для игры в войну как раз ту часть жилого корпуса дворца, где находился склеп, и при этом часто через решётку первого этажа смотрели вниз на обитый красным бархатом саркофаг герцога Карла и гробы других правителей.