«Значит, сейчас он, должно быть, в поле», — сказала Тереза.
«Я осмотрел со стены всё поле и не обнаружил его.»
Партия в пикет кончилась; Бендрат проиграл и смотрел недовольно. Тут вошёл Клеменс, белокурые волосы в беспорядке падали на его горящее лицо.
«Мария Магдалина!» — воскликнула Юлия; «Где ты заплутал?» — спросила Элиза. «В своей юбке», — ответил он. «Но, Боже мой, что с тобой, ты готов засмеяться или заплакать?» — «Я готов надрать тебе уши», — ответствовал он ещё довольно грубо, вдруг прыснул и стал смеяться всё громче и громче. Ретировавшись в оконную нишу к остальным молодым людям, он вступил с ними в тихую оживлённую беседу. Там тоже вспыхнуло веселье, было заметно, что его поддразнивают. Замковые часы пробили пять. Варнек пожелал откланяться и вернуться в Шнелленфорт, но г-жа фон Бендрат попросила его прежде отужинать с ними.
«Если вы не останетесь на ночь», — ответил он. «От Люндена до Шнелленфорта всего полчасика, а луна светит так ярко.» «И вы должны ещё рассказать нам много всего о ваших путешествиях», — вмешалась Элиза. «Ах, большая часть вам уже известна, — возразил Варнек, — однако, — добавил он с усмешкой, — я ещё не упомянул о самом примечательном из явлений, встреченных в пути. Я наблюдал его в самой южной части Франции, где оно кажется ещё страннее, чем было бы здесь.» — «Что же это?» — спросила Юлия.
Варнек с улыбкой помолчал, затем сказал: «Женщина, которая ни разу не возразила мужу.» — «Не водите нас за нос», — сказала Юлия с разочарованной улыбкой, а Тюрк воскликнул: «Слыхали, Варнек? Фройлайн Юлия считает ваш раритет выдумкой.» — «Я тоже этому не верю, — сказал Клеменс, — разве что муж надел ей намордник.» — «Немногим лучше, — сказал Варнек: — она была глухонемая, причём с рождения.» — «И всё-таки замужем!» — сказала Тереза. «Это, сударыня, — ответил Варнек, — собственно, и есть самое примечательное и одновременно отвратительное. Она немногим отличалась от животного, зато имела несколько сот гульденов.» — «Как раз то, что надо, — воскликнул Клеменс, — невозможно представить более удобную жену.» — «Клеменс, Клеменс, — сказала г-жа Бендрат, — опять тебя понесло!» — «Он просто оговорился, милостивая государыня, — возразил Варнек, — взгляните, как он покраснел.» При этом он положил ладонь на щёку молодого Бендрата. Клеменс то ли смущённо, то ли шутливо ударил его по пальцам.
«Кстати, — заговорил Карл, — в здешних местах на самом деле есть крестьянка, которая, чтобы жить в мире со своим мужем, четырнадцать лет не произносила не слова.» — «Это верно, — сказала г-жа фон Бренкфельд, — мы хорошо знаем эту женщину. Она долго и много терпела от сварливости мужа. Вдруг она перестаёт говорить; сперва думают, что она рассержена, потом, что сошла с ума, потом, что онемела. Так продолжается четырнадцать лет. Муж умирает. В день его похорон она снова начинает говорить и уверяет, что даже в смертный час утешится сознанием, что исполнила своё намерение. Теперь она может думать о покойном муже без тревоги и раскаяния, потому что четырнадцать лет подряд между ними не было размолвок.» — «Это много», — сказал Варнек. «Она ещё жива?» — спросил Луи. «Да, — ответила г-жа фон Бренкфельд, — она живёт поблизости, под Эмсдорфом, в рыжем домике возле тракта.» «Я, кажется, знаю эту женщину», — сказал Клеменс. «А я нет, — откликнулся Луи, — но хотел бы с ней познакомиться.» Клеменс наклонился к нему и произнёс вполголоса: «Не утруждай себя, малыш, это старая ведьма, а о смазливых дочках и речи нет.» — «Иди ты!» — сказал Луи. Варнек рассмеялся и погрозил ему пальцем. «Что такого? — произнёс Клеменс громко, — я только что сказал, что у этой женщины нет детей, потому что дюжина крикунов развязала бы ей язык.» Варнек насмешливо произнёс: «Мне сильно сдаётся, что твои слова звучали иначе; но не хочу заставлять тебя краснеть ещё сильней, ты и так цветёшь как роза.» — «Почти как если бы его застукали у ног Клаудины», — воскликнула Юлия. «Хм, — пробормотал Клеменс себе под нос, — кажется, Бланкенау скоро понравится мне больше, чем Трист. От вечного беллетризирования можно, наконец, устать как собака.» — «Особенно, — прибавила Юлия, — если к нему добавляется немножко соперничества.» — «Я заметил, — воскликнул Клеменс, — ты хочешь, чтобы я отвечал на твои подначки, но ума не приложу чем; разве что вытянуть на свет твою несчастную любовь к Заплатке.» — «Об этом и говорить нечего, — возразила Юлия со смехом, — если бы дела старого шельмеца шли лучше, он, конечно, не латал бы так долго старые сюртуки.» — «Позор, когда искусству приходится так побираться», — вмешался Луи. «Вообще, — сказала Юлия, — это идеал Луи, а не мой.» — «Идеал — сильно сказано, — ответил Луи, — я, слава Богу! могу представить себе вещи и повыше, но своё участие к Венгенбергу считаю совершенно естественным и только удивляюсь, что из наших я один его чувствую; ведь музыка, вообще-то, язык, понятный даже детям и дикарям.» — «Кем же из них ты меня считаешь?» — спросила Юлия. Луи, наклонившись к ней, тихо произнёс: «Ребёнком, к тому же диким.»
Юлия живо вскочила и молниеносно набросилась на него. Луи пытался защитить себя, но удары сыпались на его щёки и плечи, как снежинки, так что Луи, вжав голову в плечи, напрасно прятался то за одного, то за другого из присутствующих и наконец обрёл покой на софе рядом с дамами. Тогда она воскликнула: «Отправляйся в Эрленбург, там тебе место, трубадур ты, мартовский заяц!».
Локальная война кончилась. Луи мог отдышаться. Юлия посмотрела на свои покрасневшие ручки и подошла к барону Варнеку: «Не сердитесь, я сильно вас толкнула. Почему вы изображаете стену? Стены сносят, когда за ними прячется враг.»
Варнек посмотрел на нежное раскрасневшееся лицо, и тихое движение прошло по его чертам. Он погрузил свой проницательный взгляд в её глаза и спросил: «Разве фройлайн Юлия так плохо знает себя?».
И тут же повернулся к остальным.
Подъехала карета, красивые, в богатой упряжи верховые лошади нетерпеливо скребли копытами брусчатку. Всадники прогарцевали на них перед окнами наилучшим образом, и визит подошёл к концу.
«Клеменс всё-таки не способен не проболтаться о своём позоре, — обратился Карл к своим сёстрам, смотревшим на процессию в окно. — Знаете, почему подтрунивали над его румянцем? Он заработал в поле крепкую оплеуху от одной хорошенькой крестьянской девушки, и по зрелом рассмотрении происшествие представляется ему до того комичным, что он не может молчать. Так он всегда. Он, по сути, не хуже других людей, но всегда рассказывает обо всём плохом, что за собой знает, с разными прибавками, и не задумывается об этом.»
«Меня это убивает», — откликнулась Тереза.
Между тем мать села у другого окна и думала о бедной, угнетённой соседке, матери и супруге, однако сироте, и видела мысленно, как та, старая и жалкая, ковыляет в шелестящей осыпавшейся листве самых дорогих ей, последних надежд. Она подумала о собственных детях, их порядочности, послушании, сыновней и дочерней заботе, и её сердце насквозь умягчилось печалью и раскаянием. Она взяла из ящика стола молитвенник и ушла в свою комнату.
Тем временем Карл рассказывал Терезе о состоянии пациента, которое казалось ему очень обнадёживающим. Больной полностью пришёл в себя и несколько часов спал совершенно спокойно. «Прошу тебя, — сказала Тереза, — позаботься о нём хорошенько; мы этого сделать не можем.»
На это Карл сказал ещё многое, но Тереза слушала плохо, потому что только что увидела, как Ледвина проходит через передний двор в сад, и её медленный, утомлённый шаг, тонкая, чуть склонённая фигура, которой, как цветущей калине, словно было тяжело нести бесцветную, обвитую пышной косой голову, откликнулась в её сердце грустной тревогой. Карл как раз сказал: «Пойду-ка наверх к больному.» — «Давай», — быстро ответила она и затем в задумчивости и беспокойстве вышла в просторный, красиво устроенный замковый сад. Она издали увидела Ледвину, сидевшую на краю парка под старой липой со сложенными поверх друг друга на каменном столе руками и крепко прижатым к ним лицом. Ей вспомнились граф Хольберг, которого утром она видела в похожей позе, бледного, в обмороке, и всё, что Карл сообщил о его болезни, и сходство испугало её, потому что как бы она смогла прежде распознать у Ледвины то, что тотчас и несомненно увидела у графа! Таков прекрасный признак любящих сердец: как они без нужды беспокоятся о любимых, так с яростной, душераздирающей слепотой держатся за надежду, когда все остальные давно её оставили. Её охватила паника, и она не захотела в таком состоянии подходить к Ледвине. Только она хотела повернуть назад, как сестра подняла голову и посмотрела в её сторону. Тогда она постаралась взять себя в руки, подошла к липе и села рядом с ней.
Комментариев нет:
Отправить комментарий