В светлой гостиной при появлении Ледвины что-то, видимо, было не как всегда, потому что её совсем не стали ругать — горький плод столь сладких ей, но подрывающих здоровье блужданий. Сестра Тереза, правда, была достаточно занята вылавливанием упавшей иголки, но и мать не сказала ничего, продолжала тихо вышивать и сильно моргала при этом — всегдашний признак гнева, растроганности или даже растерянности, потому что эта умная женщина, которой снискавшая всеобщее уважение и часто полная осложнений жизнь принесла совершенную власть надо всеми неуместными проявлениями душевных движений в поступках и словах, сама не знала, как тонок покров лица, наброшенный на её душу, и здоровому, пусть даже ещё неопытному, глазу достаточно было самого поверхностного знакомства, чтобы понимать её зачастую лучше, чем она себя понимала, постоянно отвлекаемая домом и детьми. Ледвине хотелось бы совсем незаметно присоединиться к обществу, но её рукоделье лежало в ящике стола, за которым сидела мать. Это было скверно; она пока что без единого слова тихонько опустилась на софу в затенённой части комнаты.
Маленькая Мари вбежала и набросилась на Ледвину с громким, несколько дурашливым смехом: «Ледвина, знаешь великую новость?» Ледвина переменилась в лице, как от испуга, в страшном напряжении ожидания, и мать быстро сказала: «Мари, принеси мне носовой платок, я оставила его в саду под ёлками!». Мари крутанулась на одной ножке, но всё-таки добавила: «Когда вернусь, ты давно будешь знать, потому что Тереза лопнет, если не расскажет». Она громко рассмеялась и немного неуклюже убежала.
«Ведите себя с ребёнком осторожней, — сказала мать серьёзно, — детские уши, как известно, самые чуткие, а мы, взрослые, часто прямо-таки безбожны в этом отношении; у Мари, по счастью, это просто дерзость, а не просыпающееся нескромное чувство, которое в лучшем случае опустошает душу. — Карл, — она повернулась к Ледвине, — получил сегодня письма, из которых среди прочего следует, что один его университетский знакомый, возможно, навестит его проездом; ты должна была слышать его имя, Рёмфельд, так называемый Красивый Граф. Карл иногда рассказывал о нём разные вещи, звучавшие очень романтично, и вы были настолько неосторожны, что дразнили им друг друга; я не против таких вещей, хотя в них не много смысла. По-моему, избежать бы дурного, а с бесполезным можно иногда и смириться во имя Божие. Должна признаться, что тогда я думала о Мари не больше вашего, но если предположить, что подобные тёмные вещи не могут оставить длительного следа в её ещё в высшей степени детской душе, как тогда ей объяснить, что она не должна повторять подобные разговоры, не поощрив этим — можно сказать, неизбежно — эти самые впечатления, потому что, как вы знаете, она достаточно ребячлива и бойка, чтобы презентовать графу его собственную биографию.»
«Надо ей сказать, — заметил Карл, непрерывно меривший шагами комнату, — чтобы она вообще ничего не передавала; сплетни сами по себе достаточно гадки.» — «А ты сумел бы внушить это настолько живому, простодушному ребёнку?» — резко возразила мать. «Мы же не сплетничали, когда были маленькими», — сказал Карл. Мать мгновение помолчала и потом промолвила примирительным тоном, как бы нехотя: «Она, похоже, резвее вас всех». Карл покраснел и сказал, отчасти размышляя вслух: «И довольно непослушна порой». — «Несколько непослушны все дети её возраста, — заметила мать строго, — к тому же она слушается меня с первого слова; если с другими дело обстоит иначе, наверно, виноваты обе стороны».
Оба недовольно замолчали, возникла тягостная пауза. «От кого у тебя письма?» — заговорила Ледвина тихо и робко. «Только одно, — сказал Карл, — от Штайнхайма; он получил хорошее место в Дрездене и по дороге туда заглянет к нам, потому что едет через Гёттинген, чтобы ещё раз сказать студенческой жизни вечное весёлое vale, а Рёмфельд, который родом из Дрездена, как раз уезжает оттуда, поэтому они отправятся вместе. Кажется, незваный гость уже тяготит совесть Штайнхайма.» Последнее он сказал, полуобернувшись к матери, которая при всём возможном и самом приятном гостеприимстве тем не менее всегда оставляла право приглашения всецело за собой.
— Мы ведь с ним уже знакомы, — сказала она и быстро добавила, прежде чем Карл успел ответить, что это опасение касается не самого Штайнхайма, а Рёмфельда: — Ледвина, где ты была сегодня после обеда?
— Ходила вниз по реке, — откликнулась Ледвина.
— Тебя долго не было, — заметила мать.
— Я долго пробыла у старой Лисбет, — сказала Ледвина; — мне там нравится.
— Да, они славные люди, — сказала мать; — немного горды, но их сословию это не вредит, это позволяет им оставаться честными во всех отношениях.
— Мне было очень печально, — заметил Карл, — обнаружить, что старая гвардия наших слуг почти вся полегла.
— Мне тоже, — сказала мать с живостью, — мне хотелось бы вернуть их из могилы, даже если бы пришлось взамен наполнить их гробы золотом. Мы так часто называли их в шутку, правда, беззлобно, фидеикомиссом[*], но и правда, подобные люди не столько препоручены Богом нашим заботам, сколько мы — их, и после ангела-хранителя нет более благочестивых пастырей, а после родительской любви — более чистой склонности, чем тихое и искреннее тёплое чувство таких старых преданных людей к древу рода, на которое их однажды привили, причём все другие желания и склонности, даже по отношению к собственной родне, растворяются в этом чувстве.
= = = = = = =
[*] Фидеикомисс — в германском праве неотчуждаемое имущество, обычно недвижимое, которое должно переходить внутри семьи по наследству в определённом порядке.
= = = = = = =
В конце своей речи госпожа фон Бренкфельд сильно расчувствовалась. Её голос был твёрд, но тихое движение самых прекрасных чувств в её серьёзных чертах придавало им неописуемое очарование. Ледвина между тем не отрываясь следила за матерью и побледнела — знак, что её захватила какая-то мысль.
— Да, — произнесла она теперь очень медленно, как будто её восприятие лишь постепенно открывалось во время речи, — это правда: хотя мы друг другу брат и сёстры, я, к сожалению, не уверена, решимся ли мы ради друг друга тотчас, без колебаний на самопожертвование, чему в жизни наших верных слуг есть бесчисленные примеры.
Карл взглянул на неё чуть искоса, а добрая Тереза протянула ей руку, поддерживая, и обе девушки кротко поглядели друг другу в глаза. Ледвина твёрдо сказала: «Да, Тереза, это так, но мы от этого не становимся хуже; просто старики лучше».
— На то она и верность хозяину, — заговорил Карл, — причём совсем особого рода, примерно как любовь к королевскому дому, за который любой с радостью принесёт себя в жертву, пускай порой от прекрасного древнего ствола отделяются совсем сухие или больные ветви; но мне старые люди всегда интересны, я охотней всего говорю с ними. Мне странно видеть, как целое поколение, в своих поступках обычно незначительное, много спустя после своей уже забытой смерти продолжает жить в этих нескольких седых, покосившихся памятниках, а тем более, если повезёт встретить живой монумент какого-нибудь великого духа прошедших времён. Подобные миниатюры от руки мне всегда дороже самой красивой галереи знаменитых биографий.
— А мне кажется, — сказала Тереза, — что у старых людей, почти как у детей, любимые грешки хотя часто обременительны, но по сути мягче или вроде как поверхностней, чем грехи молодости. Недостаточное внимание к удобству других — первое, что развивается у стариков, соблазняемых всеобщей заботой и горьким сравнением своей немощи с молодой силой их окружения, — корень всех бед, мелкий грешок, хотя большая мука для других.
— Последнее верно, — откликнулся Карл, — хотя не объясняет первого. Я, напротив, часто обнаруживал у пожилых многие грехи молодости в столь усилившемся и, главное, уродливо закосневшем виде, что это явление на краю могилы останется для меня одним из самых ужасных.
Г-жа фон Бренкфельд, родом из доброго времени, когда люди почитали не только родителей, но и старость, времени, ныне изгладившегося в этом отношении почти так же бесследно, как допотопное, скрипнула стулом.
Карл, ничего не замечая, продолжил свой спич: «У знатных честолюбие, которому ради величия так легко прощают не совсем хорошие вещи, становится самым возмутительным, безбожным тщеславием, у среднего сословия его и высмеиваемая, и хвалимая бережливость превращается в отвратительную жадность, при виде которой не знаешь, смеяться с Демокритом или плакать с Гераклитом, у простолюдинов легкомыслие, часто приятное, — в ужасающее бесчувствие и равнодушие к прежде самым близким и любимым людям, а зачастую находишь всё разом у всех сословий; и как детскость в их речах вообще редка, обычно это просто ребячливость, так они сами порой ребячливы и низки, потому что насквозь злобны.»
Он опять энергичнее зашагал по комнате.
«Все люди хорошие», — сказала Мари, севшая меж тем рядом с матерью и усердно вязавшая, так что г-жа Бренкфельд несмотря на раздражение чуть не рассмеялась, потому что, учитывая свойственное детям предвосхищение хода мысли, это была попытка защитить её. «Радуйтесь, что не были молодыми тридцать лет назад, — сказала она, — тогда люди в отношениях со своими родителями никогда не заносились. При тех порядках для одной стороны возражения исключались, а другая сторона редко давала объяснения.»
«Очень скверно, — произнёс Карл смягчившимся голосом, — что теперь это по большей части не так. Послушание родителям — это закон природы, почти столь же драгоценный, как совесть. Я убеждён, что корень почти всех свирепствующих сейчас нравственных зол заключён в пренебрежении им. Человек способен на многое и ко многому склонен, стоит ему попрать этот закон, пусть сколь угодно приличным образом. Закон природы — это что-то удивительное и трогательное.» — «К тому же, — сказала Тереза, — человек ведь должен подчиняться кому-то кроме Бога, это поддерживает в нём кротость и христианский дух.» — «Думаю, — добавила Ледвина, — что если есть какая-то причина тому, что Карл раньше сказал о стариках, её непременно надо искать в полном отсутствии предмета послушания; по отношению к правителю они его соблюдают, но не ощущая этого, потому что обычно все дела за них выполняют другие.» — «В основном верно, — заметил Карл, — за исключением тщеславия; — и быстро добавил: — nota bene, старый Франц ведь умер; как это произошло?» — «От воспаления лёгких», — ответила Тереза, и Ледвина, по лицу которой опять распространилась бледность, тихо добавила: «Он простудился, когда прошлой зимой хотел расчистить для меня в снегу дорожку».
Она встала и подошла к стоявшему в тени комоду, как будто что-то искала, потому что почувствовала, что слёзы, так легко выступавшие у неё на глазах, на этот раз стали им слишком тяжелы.
Комментариев нет:
Отправить комментарий