А. фон Дросте. Ледвина (4)

Ледвина почувствовала неприятное отрезвление. Она не отвечая наклонилась к полу за клубком ниток.

«Но, Бог мой, — воскликнула г-жа фон Бренкфельд, которой это быстрое движение открыло её не до конца ещё высохшие туфли, — ты же совсем мокрая!» — «Я немного промокла», — ответила Ледвина, совсем подавленная неприятными чувствами. «И сидела мокрая всё это время, — продолжала мать с упрёком, — немедленно ложись, ты же, Господи Боже, сама отлично знаешь, как мало тебе надо.» — «Да», — коротко сказала Ледвина и поднялась, чтобы избавить себя в этом раздражённом состоянии от всяких дальнейших разговоров. «Но только чтоб легла, и выпей чаю», — крикнула мать ей вслед. Она обернулась в дверях и сказала с принуждённой приветливостью: «Да, конечно». Тереза последовала за нею.

— Ты ещё не выпила, — произнесла Тереза с мягким упрёком, когда через полчаса снова вошла в комнату со стаканом воды и увидела, что чашка, предусмотрительно наполненная ею перед уходом, ещё не тронута; — если сейчас войдёт мать, — продолжала она, — сама знаешь, как она держит слово.

— Ах, Боже, я ещё не выпила? Если сейчас войдёт мать! — повторила Ледвина, пробуждаясь от глубоких раздумий, и вмиг протянула Терезе опорожнённую чашку; — мне так жарко, — сказала она затем, беспокойно отбросила половины белого полога широко в стороны и положила сестре на колени горячие руки.

«Ты пьёшь слишком быстро», — сказала та. — «Вот бы стакан воды», — проговорила Ледвина. «Пей свой чай, он тебе гораздо полезней, — ответила Тереза сочувственно, — уж такую-то жертву ты можешь принести своему здоровью, это ведь только маленькое желание.» — «О, оно тоже родилось всего лишь повыше сердца, — улыбнулась Ледвина, — а теперь сядь как следует ко мне и говори мне о чём-нибудь. Лежать в постели так противно; пока далеко до темноты, а потом ещё долгая ночь.»

Тереза села на край кровати и невольно сильно вздохнула. Ледвина улыбнулась снова и очень приветливо, почти радостно. «Этот день, — затем глубокомысленно сказала Тереза, — был внешне так незначителен, и всё же внутренне так богат; так много было продумано и даже сказано такого, что годами не удавалось прояснить, — словно фокус долгого времени.» — «Точно, много всего», — выжидательно откликнулась Ледвина, у которой в тот момент на уме было лишь одно, что тихо её волновало. «По мне, — продолжала Тереза, — лучше бы этот парень выглядел чуть менее импозантно, чтобы его чуть меньше почитали. Все обращаются к нему, и мать каждый раз краснеет, когда он с благосклонной миной говорит: доложите об этом моей матушке!»

Ледвина, как сказано, пропустила мимо ушей часть предыдущего разговора, к которой это относилось, и сейчас её дух по-прежнему держался другого направления. Из-за его глубоких страданий она совсем не поняла сказанного. «Да, — произнесла она, всё ещё в тихой задумчивости, — наговорили так много разного, что первое забыли за последним. Интересно, изменился ли Штайнхайм. — Тереза зарделась. — Мне этого совсем не хочется, — продолжала она, — мне всегда казалось, что от этого он бы только проиграл.» Тереза не без труда вновь наполнила чашку. «Я словно вижу его, — опять заговорила Ледвина, — как его спрашивают и этот милый, искренний человек даёт дружелюбный ответ; если некоторое время представлять себе это, наступает полный покой.» — «Возможно», — сказала Тереза в тревоге. Ледвина подняла взгляд. «Ты так не думаешь?» — спросила она серьёзно. «Нет, почему», — сказала Тереза, смешавшись ещё сильней, и смолкла совсем не к месту. Но Ледвина приподнялась и судорожно схватила её руки. «Прошу, прошу, — произнесла она строго и тревожно, — молчи, только не лги», — и с тихим возгласом глубокой печали Тереза упала к ней на грудь, плача и всхлипывая так, что полог дрожал. Ледвина прижимала её к себе, её лицо поднялось над сестрой, как освещающая и стерегущая луна. После долгого, прочувствованного молчания они отпустили друг друга и постарались вернуть себе утраченное самообладание: одна — улёгшись на шёлковое одеяло, другая — поправляя ленту чайника, которую отвязала вместо того, чтобы подтянуть, потому что как раз лучшим, самым замечательным людям свойственно стыдиться, если мгновенная утрата самоконтроля выдала мягкость их сердца, в то время как нищие духом того сорта, которым не обещаны небеса, век не могут забыть, если однажды напали на трогательную мысль, как слепая курица — на зерно.

«Я часто казалась себе смешной и тщеславной, — заговорила наконец Тереза, — тебе тоже?» — Ледвина невольно рассмеялась и вопросительно взглянула на неё. Тереза продолжала: «Всем темно, одной мне ясно; горько, Ледвина, замечать такие вещи в полном одиночестве, это совсем сбивает с толку. У меня всегда всё внутри кипело, когда та или другая из наших знакомых хвастала выдуманными победами. Это так некрасиво, так пошло. Скромность в наши дни не даёт больше никакой защиты, а для меня это было бы так печально. Ах, Ледвина, может, я всё себе напридумывала? Мне ведь не на что опереться, кроме глубокого убеждения.»

«Строй свой дом, — сказала Ледвина с чувством, — ты опираешься на хороший фундамент, скрытый, но прочный, он под тобой не просядет.» — «Он никогда не говорил мне ничего такого», — отозвалась Тереза, в то время как её взгляд, казалось, готов был прожечь пол. — Ледвина произнесла задумчиво и ласково: «Для другого ничего, для него всё. Был бы это другой, и убеждения не было бы. Ах, Тереза, ты будешь очень счастлива; говорю это прямо и не стыжусь. Мы ведь все ищем, пусть обычно инкогнито, только я оставила поиски, потому что знаю, что не найду.» — Тереза смиренно возразила: «Но я и не могу требовать столько же, сколько ты.» — «Ну, это пустяки, — ответила Ледвина с лёгким упрёком, — ты сама этому не веришь; ты приятнее Богу и людям, я же знаю.» Тереза по-настоящему испугалась и хотела её перебить, но Ледвина серьёзно подняла узкую белую руку и продолжала: «Но в моём шальном глупом характере столько острых углов и тёмных закутов, что душа, во всём к нему прилаженная, должна иметь странные очертания.» — Потрясённая Тереза схватила её руки и сказала, словно из робости отворачивая лицо то в одну, то в другую сторону, чтобы скрыть признаки сильнейшего волнения: «Ах, Ледвина, не собираюсь даже говорить сейчас, как тебя любят многие, но и ты найдёшь того, кто останется тебе единственно мил. Такую чистую и тихую мольбу Бог не пропустит мимо ушей.»

Ледвина, для которой разговор стал слишком тяжёл, сказала с легкомысленным видом: «Конечно, ведь говорится, что нет горшка до того плохого, чтобы к нему не нашлось крышки, но Бог знает, где живёт мой суженный; может, он в эту минуту охотится на тигра, сейчас как раз сезон, а потом, думаешь, любовь Штайнхайма осталась незамеченной? Ничуть не бывало! Разве я до сих пор обмолвилась тебе хоть словом? Однако уже год как мне всё ясно, и мысленно я вас не отделяю друг от друга. Но как, по-твоему, может наша мать, исходя из простых, пусть самым верных, признаков, заговорить о столь деликатном предмете — или Карл с его почти преувеличенным чувством чести и приличия? Часто я, внутренне посмеиваясь, наблюдала их старания не показаться ни намеренно навязчивыми, ни равнодушными. Поверь мне, если бы Штайнхайм смог тебя забыть или оставить, они оба молчали бы и терпели, но их вера в людей погибла бы, как и твоя.»

— Но и сегодня, когда решающий момент так близко, — возразила Тереза подавленно, — ни в лицах, ни в словах — ни малейшего признака.

— О Тереза, — сказала Ледвина с улыбкой, — видно, любовь людей глупит. По-твоему, ничего не значит, когда избегают произносить его имя, когда осторожно, коварно обходят молчанием само посещение, хотя оно, безусловно, было главным в письме? Говорю тебе, Тереза, я ничего не знала, когда вошла в комнату, но вздрогнула и стала напряжённо ждать обнаружения тайны с каждым словом, особенно у нашей матушки на лице бушевало целое море чувств.

Тереза тем временем понемногу подняла голову и теперь глядела на Ледвину с пристальной надеждой, как дитя на отца, когда заметит, что тот собирается ему что-то подарить. «Ну, на том и порешим, да я и не могу думать иначе, — произнесла она стыдливо, — но пожалуйста, пожалуйста, не станем больше об этом!» Через несколько мгновений она хмуро продолжила: «Не стоит вцепляться в подобные надежды, удача — вещь круглая.» Тут она замолчала, взяла блюдце и чайник, словно собираясь налить чая, а затем сказала: «Сейчас вернусь», — и вышла, потому что от дрожи не могла поднять чайника.

Спустя долгое время она опять вошла тихими шагами, сильно наклонясь вперёд и напряжённо всматриваясь в сестру, потому что думала, что та могла заснуть, и не осмеливалась приблизиться к ней из-за свежего вечернего воздуха, которым дышала её одежда после прогулки снаружи; теперь она вновь стала тихой и заботливой, как прежде, потому что эта прекрасная, чрезмерно верная душа жила двойной жизнью — одной для себя, другой для остальных, причём первая выступала на первый план только для борьбы за вторую, да и то держа вместо меча пальмовую ветвь страстей Господних. Так она постояла сколько-то, ни одна завеса не зашуршала, а доносившееся до неё глубокое тяжёлое дыхание принесло ей вместе с уверенностью, что сестра спит, печальную заботу. Она тихонько села у одного из окон. Солнце заходило, его последние лучи высветили иву на противоположном берегу. Вечерний ветер шевелил её ветви, так что они, выходя из сияния, показывались в своём естественном цвете и потом возвращались в расплавленное золото. Для больной, перевозбуждённой души Ледвины эта мерцающая игра природы легко могла превратиться в мрачный образ ввергнутого в испепеляющее пламя, который напрасно пробует вырваться, потому что укоренён в почве страдания, но Терезе стало неописуемо хорошо от созерцания чисто струящегося небесного золота и вообще прелестного разноцветного ландшафта, её мысли стали тихой и горячей молитвой, а её взгляд был прикован к вечерней заре, словно стена между небом и землёй там была тоньше; кроме того, ей казалось, что лучи её вздохов тоже устремлялись ввысь, и она приложила горящее лицо к стеклу, но, когда солнце совсем ушло и вечернее небо начало утрачивать его краски, её крылья тоже опустились, подавленность вернулась, она не знала почему. Скот медленно, с мычанием втягивался во двор, одновременно закатный свет поднялся выше, и свежий ветер погнал розовое стадо в сторону замка. «Значит, будет славный день», — произнесла она довольно громко, имея в виду погоду, и испугалась, что забыла о спящей, но одновременно её охватила неописуемая уверенность, и эти непроизвольно вырвавшиеся слова представились ей словно наитием свыше. С этого момента она сделалась совершенно спокойна и осталась спокойной до часа, решившего её судьбу.

Так и у самых ясных, уверенных в себе душ есть минуты, когда их мощно касается вера в скрытое духовное отражение всех вещей друг в друге, в много раз осмеянный оракул природы, — а если кто-то станет возражать, значит, его час ещё не настал, но неминуемо настанет, окажись он даже последним.