= = = = = = =
* Анна Элизабет баронесса фон Дросте цу Хюльсхофф работала над этим фрагментом в 1819–1837 гг.
Лидвина из Схидама под Роттердамом (1380–1433) — католическая святая. Покровительница тяжело больных и тех, кто страдает за других, так как по легенде она исцеляла других больных кровью из своих ран. Возможно, у Лидвины был рассеянный склероз. День св. Лидвины у католиков — 14 апреля. Канонизирована в 1890 г., то есть после написания романа, но почиталась в Голландии со времени своей смерти. Имя «Лидвина» на древненемецком означает «расположенная к народу» или «плачущая от боли».
= = = = = = =
Поток тихо тянулся своим путём и не мог взять с собой ни цветка, ни ветки из тех, что отражались в его зеркале; лишь одна фигура, вроде молодой войлочной липы, медленно текла вверх по его струям. То был красивый, бледный образ Ледвины, возвращавшейся с одной из своих дальних прогулок по берегу. Когда она порой останавливалась то ли от усталости, то ли теряя сознание, он не мог перенять от её молодого облика никаких лучей, никакой яркой или приглушенной игры цветов, потому что она была бесцветна, как Снегурочка, и даже её добрые глаза походили на пару выцветших незабудок, которым осталась одна верность, без блеска.
«Устала, устала», — произнесла она тихо и медленно опустилась в высокую, яркую береговую траву, которая окружила её, как зелёный кант — грядку с лилиями. Приятная свежесть пронизала все её члены, так что она от удовольствия закрыла глаза, как вдруг судорожная боль её выпрямила. Она мгновенно оказалась на ногах, прижимая одну ладонь к больной груди, и, недовольная собой, покачала белокурой головою, быстро отвернулась, словно желая уйти, однако возвратилась с почти упрямым видом; подошла к самому берегу и стала смотреть на течение взглядом сперва ясным, потом затуманенным.
Большой, поднимающийся над водою камень сыпал кругом себя радужными брызгами, а струйки бежали и дробились так тонко, что вода здесь была словно затянута сеткой, и листья склонявшихся с берега ветвей упархивали прочь подобно зелёным бабочкам. Но глаза Ледвины покоились на её собственном отражении, в котором локоны опадали с её головы, их уносило, платье рвалось, а белые пальцы отделялись и уплывали, и пока спазм потихоньку отпускал её, ей казалось, будто она умерла и тление, освобождая, разъедает её члены, так что каждая стихия уносит с собой свою часть.
«Глупости!» — сказала она, быстро очнувшись, и с резким выражением в мягких чертах свернула на тракт, проложенный вплотную к реке, отправив свой взор через широкое пустое поле на поиски более отрадных предметов. Она не обратила внимания на несколько свистков, раздавшихся с реки, и поэтому, когда вскоре после них через пустошь (Anger) прямо ей навстречу, вытянув шею, выскочил большой чёрный пёс, она в испуге вскрикнула и бросилась к потоку, а поскольку зверь следовал за ней по пятам, забежала в воду. «Фу, Султан!» — крикнул кто-то рядом, а затем она почувствовала, как её схватили и поместили на берег неуклюжие руки. Она обернулась, ещё совершенно ошарашенная и испуганная. Перед нею стоял крупный неотёсанный мужчина, в котором она по барану, висевшему у него вокруг шеи наподобие шарфа, признала мясника. Оба некоторое время разглядывали друг друга, причём лицо мужчины приняло выражение откровеннейшей, смешанной с досадой иронии.
— Чего расскакалась? — буркнул он наконец.
— Бог мой, — сказала Ледвина, совсем пристыженная, — я думала, он бешеный.
— Кто? Мой пёс? — спросил мужик с обидой, — да он даже не злой, он в жизни никого не укусил.
Ледвина посмотрела на пса, который сейчас с совершенно разумным видом сидел, как сфинкс, подле хозяина и слушал.
— Ты, небось, совсем промокла? — снова заговорил мясник.
— Не совсем, — возразила Ледвина, в то время как он измерял посохом глубину воды рядом с большим камнем, на который Ледвина наткнулась в своей водной прогулке. «Но тебе совсем скверно, я же вижу, — сказал он затем, — отведу-ка я тебя вон в тот дом.»
Ледвина и впрямь очень нуждалась в его помощи: она с трудом добралась до избы примерно в ста шагах от реки, пока спутник без устали занимал её разговором о признаках бешенства у собак.
Старая крестьянка быстро отодвинула прялку, когда Ледвина показалась в дверях со словами «Лисбет, разведите огонь, я простудилась и испугалась». Мясник тут же начал рассказывать о приключении.
— Разведите огонь! — повторила Ледвина, — я промочила ноги в Песчаном омуте.
Спаситель постарался представить происшествие с мамзель более опасным.
— Это наша барышня, — сказала старуха успокоенно, подложила в огонь дров, придвинула стул, взбила на нём подушку и пошла в подвал за стаканом свежего молока.
Мясник, покинутый в разгаре своей речи, с досадой крикнул ей вслед: «Стакан шнапса, хозяйка!» — «Мы не угощаем шнапсом, — ответила женщина из дверей погреба; — а стакан молока можете разок получить даром.»
«Мамзель, — начал мясник по новой, — а я говорю, что ты могла потонуть.» — Ледвина невольно улыбнулась. «Если бы легла ртом вниз», — ответила она себе под нос и стала искать в сумочке кошелёк. «Да ты и не особо в силах», — возразил он, и по лицу Ледвины пробежала горькая тень, когда она протянула ему чаевые.
«Избави Бог, — возвысил он голос, — спасти человеку жизнь, за такое не платят», — причём сделал жест, чуть ли не отвергающий протянутое. «Но вы проводили меня сюда», — сказала Ледвина почти недовольно. «Да, если ты это имеешь в виду», — сказал спаситель и быстро протянул руку, потому что Ледвина склонилась над своей сумочкой, и он подумал, что она решила спрятать предложенное обратно.
Крестьянка принесла молока. Мясник проворчал: «Была бы это хорошая кружка пива». Однако удовольствовался молоком, наговорил хозяйке ещё много разного об оплате и способности платить хорошо и, наконец, ретировался.
«И так часто целый день, — сказала крестьянка Ледвине, которой возле огня стало совсем хорошо, — если бы мы пускали в дом кого попало, к нам бы натолклось народу, как в лучший трактир. Люди думают: деньги правят миром. Нашему Клеменсу часто приходится ночью вылезать из постели и провожать проезжих в обход Графского омута. Ему это тоже не больно нравится, но не позволять же людям валиться в воду.» — «Конечно», — сказала Ледвина уже в полусне. «Барышню клонит в сон, — сказала старуха с улыбкой, — принесу-ка я вторую подушку.» — «Ни-ни», — тут же воскликнула Ледвина, вскочив со стула, но старая Лисбет уже вернулась с двумя подушками, одну из которых положила на выступ плиты, а другую — на спинку стула. Ледвина, которая из свойственного больным упрямства редко давала себе поблажку, прямо рассмеялась от удовольствия, так ей стало удобно. «Расскажите мне что-нибудь из прежних времён, когда вы жили в замке», — произнесла она приветливо, и женщина принялась рассказывать о покойном господине дедушке и как ещё стояла башня, сгоревшая много лет назад, а голова Ледвины клонилась всё ниже, и всё отчётливей проступало то, что ещё порой доносилось до неё из слов рассказчицы, так что она видела дедушку маленьким серым человечком, очень приветливым, правда, он был мёртв, но всё-таки ещё стрелял из своей мелкокалиберки[*] по воронам на старой башне, выстрелов совсем не было слышно, однако они точно попадали в цель — и всё тише, тише звучал голос старухи, время от времени поглядывавшей на свою барышню из-за прялки, пока, наконец, и эти звуки совсем не угасли. Тогда она тихонько поднялась, на цыпочках подошла к Ледвине и медленно склонилась над ней, изучая её сон. Трогательно было видеть серьёзное старое лицо крестьянки над молодым и бледным лицом её госпожи: одно — в тихой печали сновидения, другое — погружённое в неизбежную близость конца для обеих; зрелый, насытившийся жизнью колос над нежным цветком, иссушенным солнцем. Потом она поднялась, тихо достала из стенного шкафа лён и принялась его очень тихо чесать; но её лицо было серьёзнее прежнего и ещё выражало сильное умиление.
= = = = = = =
[*] Vogelflinte, малокалиберная винтовка для стрельбы по птицам.
= = = = = = =
Так продолжалось некоторое время, когда дверь довольно небрежно отворили и со словами «Матушка, принимайте обновку!» её сын внёс, не без шумных затруднений, тайком изготовленную для неё новую прялку; «ведь старая вам высока», — добавил он. Мать недовольно помахала рукой, указав на Ледвину, но та уже проснулась и осматривалась совсем ясным и оживившимся взором. «Вот я тебе — !» — вырвалось у старухи. «Мне сладко спалось у вашего очага, — сказала барышня очень приветливо, — но всё-таки хорошо, что меня разбудили, иначе мне пришлось бы изображать лунатика; то есть, — продолжала она с улыбкой в ответ на их вопросительные взгляды, — если я отдыхаю днём, то ночью не могу уснуть; ну, тогда я иногда встаю и хожу по комнате; это не слишком хорошо, но как скоротать долгую ночь? Скоро пять часов, так что мне пора, — и, выходя, добавила в дверях: — Прялку, наверное, сделал ваш сын, он большой искусник.» — «А иногда большой безвкусник», — сказала старуха, в которой ещё сидело раздражение, но Ледвина уже, точно газель, ускакала вверх по течению, потому что думала о своей бедной больной груди только, когда ей об этом напоминали сильные боли, и тогда эта грустная опаска, эта жалкая, полная забот жизнь, в которой тело правит духом, пока тот не станет настолько же хворым и жалким, как оно, делались ей до того ненавистны, что она охотно сожгла бы всю эту жизненную силу, обречённую дотлевать угольками, в одном по-настоящему пламенном, сияющем дне. Её благочестивая душа и тут брала верх над духовным пламенем, страшно прорывавшимся наружу, но ни один мученик не приносил свою жизнь в жертву Богу чище и болезненней, чем Ледвина — свою лучшую смерть в огне собственного духа.
Комментариев нет:
Отправить комментарий