Тереза поднялась, как после прекрасного сновидения, и подкралась к постели Ледвины. Спящая лежала недвижно, почти застыло, её лицо было бледно как мрамор, но в груди жило и ходило ходуном тяжкое, беспокойное дыхание. Тереза озабоченно посмотрела на область сердца, потом осторожно положила туда ладонь, которую начало подбрасывать мощное биение. Не знай она, что внезапное пробуждение всегда сочеталось у её сестры с потрясением и страхом, она не оставила бы её в этом тревожном, оглушающем покое, а так она ещё раз с заботой посмотрела на спящую, впервые в жизни осенила её крестным знамением, широко раздвинула полог кровати, задёрнула занавески и затем тихонько, печально оглядываясь, вышла с намерением позже ещё раз наведаться сюда.
Была глубокая ночь, когда Ледвина очнулась от долгого сна. Внешне он казался глубоким, пару часов назад Тереза ещё раз побывала у её постели и, успокоенная, оставила сестру, которой как будто стало легче. Но внутри Ледвины распахнулся пугающий мир сновидений, она вроде бы шла пешком с большой компанией, в которой находились все члены её семьи и множество знакомых, чтобы поприсутствовать на театральном представлении. Было очень темно, и вся компания несла факелы, из-за чего на всём лежал жёлтый отсвет, как от пожара, среди прочего искажавший лица. Спутник Ледвины, старый, но незначительный знакомый, был очень заботлив и предупреждал её о каждом камне. «Мы вошли на погост, — сказал он, — остерегитесь, тут есть несколько свежих могил.» Одновременно все факелы полыхнули, и Ледвина увидела широкий погост с бесчисленными белыми надгробиями и чёрными могильными холмами, которые затем стали в правильном порядке чередоваться — всё вместе напомнило ей шахматную доску, и она громко рассмеялась, как вдруг ей пришло на ум, что здесь похоронен и её любимый. Она не знала имени, не представляла себе под этим ничего более точного, чем просто человеческое существо, но это безусловно был её любимый, поэтому она с пугающе невнятным воплем ужаса вырвалась и начала искать среди могил, тут и там выкапывая ямки маленькой лопатой. Тут она вдруг превратилась в наблюдателя и увидела со стороны, как она разрывает могильные холмы, бледная, с дико развевающимися по ветру волосами, и ужаснулась выражению своих искажённых черт. Затем она снова стала самой ищущей. Она ложилась на надгробия, чтобы прочесть надписи, и не могла разобрать ни одной, но видела, что все были неправильные. Земляных холмиков она стала опасаться, потому что наклюнулась мысль о возможности провалиться; однако сила сновидения словно толкала её к одному из них, и чуть она на него ступила, он рухнул. В падении она испытала чувство полёта и услышала, как с треском сломались доски гроба, в котором она теперь лежала рядом со скелетом. Ах, это был её любимый, она сразу поняла это; она крепче обхватила его, как мы стараемся ухватить мысль, затем поднялась и стала отыскивать в ухмыляющемся черепе черты, на которые у неё самой не было образца. Но напрасно, к тому же она не могла ничего толком разглядеть, ведь падал снег, хотя было жарко. Кстати, сейчас был день. Она взяла одну из ещё сохранных рук мертвеца, которая отделилась от скелета. Это её совсем не испугало. Она с жаром прижала руку к своим губам, затем положила на место и уткнулась лицом в гниющий прах. Через некоторое время она взглянула вверх; опять была ночь, и её давешний спутник стоял очень высоко над могилой с фонарём, упрашивая идти с ним. Она ответила, что останется лежать здесь, пока не умрёт; пусть он идёт один и оставит фонарь, — что он тут же исполнил, и она снова некоторое время не видела ничего кроме скелета, который ласкала с душераздирающей нежностью. Вдруг возле могилы появился ребёнок с корзиной, полной цветов и плодов, и она сообразила, что он один из тех, которые предлагают в театре закуски. Она купила у него цветы, чтобы украсить ими мертвеца, причём очень аккуратно и спокойно отделила и вернула фрукты. Когда она опрокинула корзину, цветов оказалось столько, что они заполнили всю могилу. Этому она сильно обрадовалась, и когда её кровь потекла тише, возникла идея, будто бы можно вновь сложить истлевшее тело из цветов, чтобы оно ожило и пошло с ней.
Занятая выбором и распределением цветов, она проснулась, причём, поскольку из сновидений переходит в явь всегда лишь последнее впечатление, довольно бодрой, но ей было невыносимо жарко. Она села и, ещё несколько обескураженная, осмотрелась в комнате. На занавесках одного из окон лежал лунный свет, а так как внизу протекала река, то по ним, как по воде, проходили волны. Тень падала на её кровать и сообщала белому одеялу то же свойство, ей казалось, она под водой.
Некоторое время она смотрела, ей становилось чем дальше, тем жутче; представление о русалке перешло в представление о трупе на дне реки, который медленно разъедает вода, в то время как безутешные родители напрасно забрасывают сети в недоступное царство стихии. Ей стало так страшно, что после некоторых колебаний она из-за жара решилась встать и раздвинуть занавески. Ночь была исключительно красивая, луна сияла из глубокой синевы, тёмные тучки собрались у горизонта в тяжёлое нагромождение, и гром доносился оттуда тихо, но мощно, как львиный рык.
Ледвина с восхищением смотрела сквозь стёкла, пепельно-серебристый свет лежал на местности, как волшебная загадка, и тонкое, бледное мерцание покачивалось над травой и кустами, как тонкие нити, словно эльфы выложили для отбеливания свои воздушные покрывала. У реки воздух был совершенно тих, потому что ивы стояли, словно окаменев, ни одно дуновение не наклоняло их торчащих шевелюр, однако вдали тополя подрагивали и подставляли лунному свету белые поверхности, мерцанием уподобляясь серебряным аллеям из снов и сказок. Ледвина смотрела и смотрела, её ноги всё прочней прирастали к заманчивому месту, и вскоре она, частью невольно, частью слегка себя упрекая, оказалась перед открытым окном, закутанная в плотную шаль. Она тихонько вздрогнула от очень свежего воздуха и призрачной картины. Её взгляд обращался на ясный свет наверху, на тихий отсвет внизу, у потока, затем на мрачный, притаившийся фон, и целое представлялось ей гордым и неистовым морским салютом двух иллюминованных княжеских гондол, в то время как народ, теснясь и колыхаясь, стоит на отдалении, а его глухое бормотанье разносится над водой.
Тут вдалеке у потока возник третий источник света — прыгающее, тусклое пятнышко, словно метеор в дымке, и она не знала, был ли то впрямь блуждающий огонёк, или его несли человеческие руки — скорее как спутника, чем как проводника по обманчиво светлой ночи. Она остановила на нём взгляд, следя за его медленным танцующим приближением, которое, продолжаясь, свидетельствовало в пользу первого мнения. Она так погрузилась в чуждую стихию, что представляла себе путника седым колдуном, лунной ночью ищущим тайные травы во влажных оврагах. Действительно, в этих краях водилось много заклинателей, так называемых знахарей, как и вообще повсюду на равнинах, где люди вдыхают тяжёлый туманный воздух вместе с меланхолией и своего рода болезненной глубиной — верой в духов; эти колдуны, по большей части оседлые, уважаемые старики, за редким исключением прямодушны как дети и практикуют своё пугающее занятие почти всегда не ради заработка, а в основном на пользу ближнего, как случайно полученный, но дорогой дар. Соответственно, они и наедине с собой строго соблюдают все мелкие условия, придающие подобным делам устрашающий оттенок даже в глазах совершенно не верящих людей, как то непрерывное молчание, сбор трав или ветвей при полной луне или в определённую ночь года и т. п., поэтому не было бы ничего невероятного встретить ночью подобного пугающего попутчика; однако огонёк приближался вприпрыжку, и вскоре Ледвина различила горящий фитиль фонаря в руках человека, за которым следовала фигура всадника. Она сообразила, что это, вероятно, ночной путешественник, которого кто-то знающий дорогу ведёт в обход коварных речных заводей. Царство фей рассыпалось, зато человеческое чувство глубочайшей печали охватило её при мысли о незнакомце, вместе с которым она переживала дивную ночь и который, однако, ехал мимо, не обращая на неё внимания, как мимо придорожных камней, и не вспомнил бы о ней, прочитав однажды о её смерти на страницах газет. Вот он поравнялся с замком, оказавшись на мощёной камнем дорожке, до её окна донёсся медленный цокот копыт, и она напрягла зрение, чтобы ухватить лёгкую форму беглого явления.
Вдруг одно облако, высланное заговорщиками у горизонта в качестве герольда, прошло перед луной; настал полный мрак, одновременно в её слух ударился тяжёлый хлопок от падения, а за ним сильный плеск и громкий испуганный вскрик мужчины. Ледвина в ужасном страхе отскочила от окна и хотела бежать за помощью, но колени донесли её только до середины комнаты, где она рухнула, не потеряв, однако, сознания. Тогда она в крайнем ужасе принялась непрерывно кричать, срывая голос, и через минуту вокруг неё собрались мать, сестра и почти весь женский персонал. Её подняли, отнесли на кровать, думая, что она бредит, потому что она непрерывно и с ужасом восклицала: «Откройте окно! — в реке — он лежит в реке», — и пыталась вырваться. Мари, от испуга ударившаяся в слёзы, оказалась, однако, первой, кто в шумной суматохе различил крик с реки. Окно распахнули, и вскоре замковая прислуга, ещё совсем заспанная, с палками и баграми потянулась к берегу. Быстрая лошадь вынесла путника из волн, куда он угодил вслед блуждающему огоньку проводника, потому что ехал за ним вплотную. Он стоял, вымокший, рядом с фыркающим животным и как раз хотел, тревожась, снова броситься в поток, чтобы спасти уплывающую человеческую жизнь, потому что чужой берег ничем ему не мог помочь.
Тереза, ломая руки, стояла у окна и прислушивалась к голосам ищущих через звуки бури, которая меж тем разразилась с чудовищной силой: гром рокотал не переставая, вода плясала, безобразно ликуя над своей добычей, и бросала пенные брызги в глаза тем, кто пытался её отнять. Приезжий стоял на берегу, дрожа от холода. Он не желал идти в замок, а требовал лодку, чтобы плыть по бушующим волнам. «Хотите и себя отправить на тот свет? — спросил старый управляющий. — Мне кажется, достаточно одного покойника.» — «О Боже! — горько воскликнул приезжий, — я так его уговаривал; он не хотел покидать мать-старуху, которая боится грозы. Во имя Бога, лодку, дайте лодку!» — «Лодку вы не получите, у нас её нет», — сказал управляющий. Приезжий посветил ему фонарём в лицо, и поскольку в обманчивом свете ему показалось, что тот смеётся, он как бешеный схватил его за грудки и закричал: «Лодку, или ты отправишься туда же!». Твёрдо глядя ему в глаза, управляющий повторил: «У нас нет лодки». Приезжий спросил с сильным сомнением и растерянно: «Как же вы сюда попали?» — «Вон по тому мосту», — отвечал управляющий. «По мосту», — повторил приезжий, словно парализованный, отпустил его и в крайнем беспокойстве присоединился к поискам. «Я что-то нашёл», — крикнул кто-то и выбросил на берег белый предмет, в котором опознали шапку пропавшего. В этом месте принялись искать более тщательно, однако багры напрасно шарили в пенистой воде. «Мы его не найдём, — крикнул другой, измученный бесплодной и практически бесцельной работой, — буря слишком разгулялась.» — «И вода его не отдаст, — крикнул другой, — в этом году она ещё не получала человечины.» — «Правда?» — откликнулся ещё один, и приезжий с ужасом увидел, что после этого замечания общее усердие явно погасло. Он предлагал больше и больше денег, и в угоду ему поиски продолжались, но так вяло, что вскоре люди только для вида хлопали по воде палками и баграми.
Тем временем Тереза не отходила от окна. «Я ничего не слышу», — жалобно сказала она, обернувшись к Ледвине, которую к своему ужасу обнаружила полуодетой и готовой встать с постели. Она быстро закрыла окно и силой вернула дрожащую сестру в постель, чему та скоро подчинилась с тем, однако, условием, чтобы ей немедленно сообщали все новости. Тереза всё обещала, считая, что не погрешит против совести. Она, сделав большое усилие, взяла себя в руки и наговорила Ледвине много утешительного в духовном и земном смысле, пока та, наконец, не стихла совсем и не заснула от крайнего изнеможения. Тогда она ушла приготовить тёплую комнату и постель для приезжего, который наконец, спустя несколько часов, явился насквозь промёрзший и внутренне дрожащий. Затем она легла сама, чтобы утро подарило ей немного отдыха перед тем, как день снова потребует от неё все силы, предварительно поместив сиделку по соседству с покоями Ледвины.
Пробило семь, когда Минхен на цыпочках прокралась в комнату, но барышня встретила её уже полностью одетая.
«Что нового, Минхен?» — спросила она взволнованно и пристроила последнюю шпильку. «Чужой господин в полном порядке», — ответила девушка. «А проводник?» — спросила Ледвина. «Бог его знает», — сказала Минхен, и обе замолчали. «Не приходится ждать добра», — сказала затем Минхен и горько заплакала. Ледвина, неподвижно глядя перед собой, спросила: «Известно, кто это был?» — «А как же, — ответила девушка, всхлипывая, — это Клеменс старой Лисбет; о Господи Боже, что будет с бедной старухой!» — и заревела в голос. Ледвина села на кровать и опустила лицо в белые подушки, потом поднялась, белая как снег, и сказала: «Да, Бог должен это знать», — взяла со стола носовой платок и медленно вышла. В гостиной все собрались за завтраком, когда Ледвина вошла. Приезжий, красивый почти ослепительно, встал и поклонился. Карл сказал с достоинством и учтиво: «Это моя старшая сестра, — и, обращаясь к Ледвине: — Граф Хольберг». Опять все уселись за обильный стол, и продолжился разговор, несколько подавленный, о разных гёттингенских происшествиях как о единственном известном предмете, общем для обоих.
«Фройлайн Мари, осторожно», — сказал приезжий серьёзно, повернувшись к Мари посреди разговора, когда она принялась подносить ко рту открытый перочинный ножик, проверяя сталь. Мари покраснела и положила ножик.
— Совершенно верно, её зовут Мари, — сказала г-жа фон Бренкфельд, вежливо улыбнувшись.
— Думаю, что смогу назвать вас всех по именам, — живо откликнулся граф и обвёл собравшихся сияющим взглядом, — Штайнхайм точен в описаниях; поверите ли, что я всех вас тотчас узнал?
— Вы много общались со Штайнхаймом, — сказал Карл.
— О да, — быстро ответил Хольберг, — в последний год ежедневно или, скорее, почти целыми днями. Я даже ему в угоду слушал лекции, вообще-то мне совсем ненужные. — Карл сухо рассмеялся.
«Пока там были вы, — продолжал граф, — к нему, правда, было не подступиться, потому что его сердце открыто многим отсутствующим, но всегда лишь одному из присутствующих. У меня не было предлога навестить его, а на наших коммерсах он совсем не появлялся. Но теперь, — добавил он, сверкнув молниеносным взглядом, — теперь, думаю, я могу сказать, не обманывая ни себя, ни остальных, что мы с ним очень дружны. — Я сразу полюбил его, с тех пор, как впервые встретил его в библиотеке. Он сидел у окна и читал "Венецианского купца" Шекспира, пьесу, которая в то время парадоксальным образом не так мне нравилась, как прочие произведения этого гиганта; потому что, — продолжал он, по-детски смеясь, — я, к сожалению, то и дело на краткое время облачаюсь в модный костюм, вот и тогда я красовался в дико-романтическом, цвета грозовых туч, расшитом змеями и демонами; зрелище было, должно быть, роскошное!»
Он довольно осмотрелся и, увидев замешательство г-жи фон Бренкфельд, никак не знавшей, что на это отвечать, дружелюбно кивнул и сказал: «Да, сударыня, именно: в N. одно время был в моде такой фасон, что люди откладывали голову в сторонку, стаями отправлялись в леса и вместо грибов искали откровения из мира духов, и я в этом участвовал, потому-то "Венецианский купец" пришёлся мне не по вкусу: там нет ни капли потустороннего. Так что я привязался к читавшему и хотел как следует блеснуть суждением, но испанская поговорка гласит: порой идёшь стричь и возвращаешься остриженным; теперь скажите мне, любезная сударыня, как можно при несокрушимом в остальном рассудке время от времени впадать в полное сумасшествие?»
Карл призвал на помощь смех и сказал: «Штайнхайм очень усердно пишет о вас». — «Знаете ли вы и моё имя?» — спросила г-жа фон Бренкфельд в замешательстве, не заметив неуместности вопроса. Приезжий покраснел и сказал: «Что вы имеете в виду, сударыня? — Затем он опустил глаза и добавил скорее скромным тоном: — Разве вы не празднуете день ангела 19 ноября?» — «Совершенно верно, — откликнулась г-жа фон Бренкфельд, — меня зовут Элизабет.» — «Трёх барышень, — продолжал граф, — зовут, кажется, фройлайн Тереза и Мари. Имя третьей трудно запомнить, боюсь перепутать; кажется, оно звучит как Лидвина или Ледвина.» — «Точь-в-точь последнее», — сказала мать и взглянула на Ледвину, а граф с дружелюбной улыбкой наклонился в её сторону, чего она, однако, не заметила, потому что как раз думала о радости Терезы, довольная, что это успокоительное масло пролилось на её, как она думала, всё ещё бурные волны.
«Не можете сказать, — спросил Карл, — когда сюда приедет Штайнхайм?» — «Разумеется, как можно скорее», — ответил граф с долгим выразительным взглядом. Карл изогнул губы и сказал: «Я планирую маленькое путешествие, так что мы можем разминуться, но я отложу его или совсем не поеду, смотря по обстоятельствам.» — «Путешествие? Куда?» — удивлённо спросила Ледвина, и Карл откликнулся отрывисто, с досадой: «По Гарцу, возможно, — и, обращаясь к графу: — Мы надеемся принять здесь вас обоих одновременно.» Граф сказал дружелюбно, откинув с широкого лба чёрные волосы: «Видите, как хорошо ко мне относится Штайнхайм; но мне следует самому знать, какой риск я могу себе позволить. Если бы вы теперь меня выдворили... — Г-жа фон Бренкфельд хотела вежливо прервать его, но граф продолжал: — Я испортил себе заветное удовольствие: хотел сделать сестре сюрприз ко дню рождения; отсюда несчастная мысль воспользоваться прекрасной ночью.» Тут он вдруг помрачнел, встал и вышел.
«Как он тебе нравится?» — спросила г-жа фон Бренкфельд Ледвину, словно высвобождаясь из глубокого стеснения. Та со странной улыбкой покачала головой и сказала: «Ещё не знаю, но он совсем особенный.» — «В нём есть что-то ребячливое, — вмешался Карл, — но это от болезни.» — «Он болен? — спросила Ледвина, насторожившись, — однако он выглядит очень свежо, чуть ли не слишком свежо.» — «Ах, Боже, куда там свежо, — возразил Карл, — я по-настоящему испугался, увидев его. Когда я был в Гёттингене, он всегда был мертвенно бледен; поэтому его долго звали Pallidus, пока не стало не до смеха, но теперь... — Карл с серьёзным видом смолк и затем продолжил: — Мне вспомнилось, как мы однажды устроили хорошую пирушку в Саду Ульриха[*] и, когда многие из нас нарвали по дороге букеты полевых цветов, один, наконец, задал вопрос, что такое, собственно, так называемый Цветок мёртвых[**], потому что многие называют так тёмно-красный мак самосейку, другие — светло-красный кермек, а кто-то — только жёлтые высокие цветы; и как он тут сказал с печалью: "По-моему, этого имени прежде всех заслуживает светло-красный кермек, ведь светло-красный цвет и есть цвет мертвецов. Боже мой, как красив бывает Цветок мёртвых перед самым увяданием!". Потом он отстал и притих на весь вечер, потому что его отец вопреки воле всей родни вместе с красивой, умной женой привёл в семью чахотку.»
= = = = = = =
[*] «Цветок мёртвых» (Totenblume) — бархатец (tagetes). По-немецки называется также «студенческим цветком». Мак самосейка по-немецки — «трепливая роза» (Klatschrose). Под «Widerstoß», кроме кермека, может подразумеваться смолка клейкая (мелкая дикая гвоздика).
[**] Сад Ульриха (Ulrichs Garten) — ныне зал Городского собрания. В то время — участок перед восточными воротами Гёттингена, предназначенный для студентов. С 1794 г. им владел Иоганн Генрих Ульрих, устроивший там бильярдные столы (в городской черте бильярд был запрещён как азартная игра). В Садах Ульриха в начале XIX в. устраивали свои собрания студенческие землячества и корпорации.
= = = = = = =
«Я считаю, это никуда не годится: ты используешь грубые выражения, Карл, — сказала Тереза, которая уже несколько минут как очнулась; — в мире и так хватает дурного, не следует вдобавок сорить словами.» Карл сказал обиженно и потому холодно: «Может быть, я должен был назвать это безумием, учитывая его личность; тогда мне следовало предположить в нём навязчивую идею, что она здорова. Меня, по крайней мере, и самая сильная страсть не заставила бы сознательно отравить весь мой род.» Тереза, по понятным причинам сильно благоволившая Хольбергу, на этот раз сказала быстро и совсем опрометчиво: «А если он вдобавок совсем не может любить, а потому не может и жениться?» Карл остановился, посмотрел на неё насмешливо, тихонько постучал ей по лбу пальцем и сказал с выражением: «О слепота мирская, как ты блуждаешь в потёмках!» Тереза недовольно отодвинулась, но ничего не сказала, потому что ей было невероятно досадно как раз сейчас ляпнуть глупость, и ещё досадней было Ледвине, которая, в сущности, считала сестру не только богаче сердцем и душой, но и, с её здравым смыслом, в целом умнее образованного, сильного, но в своей зачастую чрезмерной самоуверенности ограниченного брата. «Так или иначе, — серьёзно продолжал Карл, — в общем, вся семья сгорела от избытка духовности и слабости, словно метеор, осталась одна сестра, да и у той Цветы мёртвых уже расцвели на щеках. Смерть и ему уже часто подступала к самому сердцу, а теперь сидит у него внутри.»
В дверь постучали, и на цыпочках вошёл батрак. «Ваша милость, — начал он, — чужой господин спрашивает, есть ли в деревне люди, которые за деньги и за спасибо поищут ему Клеменса. Если надо, пусть так и будет, но они его не найдут, река слишком длинная, он уж, небось, за десять часов отсюда.» — «Я поговорю с чужим господином, — сказала г-жа фон Бренкфельд, — ступайте», — а когда батрак вышел, она молча посмотрела на детей и затем сказала: «Ужасно беспокоен! Думаю, мы не долго сможем ладить друг с другом». Потом она пошла урезонивать графа.
Карл посмотрел ей вслед и сказал, вымученно смеясь: «Я только рад, что этот визит не ко мне, я опасался всего такого. Хольберга ведь всю жизнь баловали. Из нас он нравился, наверно, четверым. Мы решили превратить его в настоящего бойкого повесу. И он как следует всё выполнял, но посреди наилучшей пирушки что-то, обычно пустяк, могло вдруг так глубоко и странно его затронуть, что он портил нам всё удовольствие своим экзотическим настроением; иногда это интересно, однако всегда жутко неудобно, к тому же он никогда не мог усвоить, что такое студенческая жизнь, и на всех сборищах сидел паинькой, как среди филистеров, оставался при points d'honneur[*] беззлобен и доверчив, как среди братьев, и мог бы заработать себе самые скверные неприятности, но все его знали и щадили.» — «Значит, его очень любили?» — спросила Тереза. — «Ещё как, — откликнулся Карл, безуспешно искавший по всей комнате потерявшийся кисет, — к тому же быть одновременно доверчивым и благородным — вероятно, самый надёжный путь ко всеобщему уважению, в этом есть что-то королевское.»
= = = = = = =
[*] Случаях, задевающих честь (фр.).
= = = = = = =
Комментариев нет:
Отправить комментарий