Капельмейстер Поли
Один итальянский музыкант из капеллы герцога Карла, по фамилии Поли, тоже жил под аркадами рыночной площади Людвигсбурга. Он слабо понимал немецкую речь и представлялся незнакомым людям так: «Моя ест велики Поли, капельмейстер герцога Карле». Я часто видел, как он в красном камзоле, с футляром для косички, в маленькой треуголке, с висящей на руке корзинкой расхаживал по овощному рынку и торговался с продавщицами на своём ломаном немецком. У него была очень красивая жена, тоже из музыкальной школы герцога. Из ревности он всё время держал её запертой в комнате, и она редко показывалась на людях.
Этого оригинала мы, дети, особенно боялись; потому что, как и другого итальянца, мы, злые мальчишки, часто дразнили его, когда он в своём красном камзольчике и треуголке ходил по рынку, и поэтому он всегда был готов ударить нас своей длинной испанской тростью. Действительно, то был немалый риск — вызвать гнев такого итальянца, который легко и безоглядно предавался самой дикой ярости и мщению. Однажды этого итальянца мучили колики, причём он всё время кричал: «lo speciale! lo speciale!» — Немецкая служанка, решившая, что хозяин перед смертью требует священника — специала, — срочно бросилась к специалу Циллингу и сказала, что её умирающий господин постоянно его зовёт и она просит во имя Бога поспешить. Циллинг собрался быстро; ведь он решил, что итальянец лишь для того требовал лютеранского священника, чтобы перед смертью перейти в лоно этой церкви. Но как он удивился, когда, оказавшись у его постели, обнаружил, что итальянец высунул ему определённую часть тела для постановки клистира, но ничего не желал слышать о молитве и обращении. Ошибка произошла потому, что по-итальянски «lo speciale» означает аптекаря, а в Италии аптекари ставят клистир, как у нас — хирурги. Этот анекдот вообще рассказывают часто, но с названными здесь лицами он случился на самом деле, так что Людвигсбург — его исключительное место происхождения.
Бургомистр Коммерель
Рядом со зданием оберамта жил старый бургомистр по фамилии Коммерель. Это был человек ещё более толстый, чем мой отец, обычно он носил напудренный парик, с широким, крупной вязки футляром для косички сзади, а по бокам, над ушами к парику крепились роговые букли. Возвратясь из ратуши, он снимал парик. Косичку и букли он отстёгивал, и я часто ими играл; я даже понемногу научился извлекать из них звуки, как из свистульки. Хотя это был суровый господин, очень грубый с горожанами и крестьянами, всё же он был вынужден подчиняться моему отцу, и поэтому я тоже иногда мог покататься на его бархатных панталонах, и часто он носил меня на руках, уже надев красный камзол и белый шёлковый жилет с отворотами, чтобы идти в ратушу к собравшимся представителям города. Для этого похода он, как правило, глубоко надвигал на лоб маленькую треуголку, в которой и я порой красовался, когда скакал верхом на его испанской трости с золотым набалдашником. Особенно живо мне до сих пор представляется, как он, стоя на большой каменной лестнице ратуши, при чествованиях или других праздничных случаях держит речь к горожанам и в её конце, воскликнув «Виват нашему светлейшему герцогу и господину!» трижды подбрасывает маленькую шляпу в воздух и трижды ловко подхватывает её. Для нас, детей, это был восторг, и маленькая шляпа бургомистра Коммереля наверняка ещё хранится в памяти многих людвигсбуржцев моего возраста.
Когда генерал Дюморье с будущим королём Филиппом прибыл в Людвигсбург и остановился в гостинице «У кувшина», бургомистр Коммерель тоже нарядился в свой официальный костюм, чтобы нанести визит высокому гостю, но, когда они с ним заговорили, он не сумел ответить. Тогда он из окна «Кувшина» громовым командирским голосом крикнул городскому стражнику (Stadtpatrouillant) Эберле, чтобы тот сейчас же привёл свою дочь Рике, понимавшую по-французски. Отец притащил её на аркане. Г-н бургомистр приказал ей говорить по-французски, но она ничего из себя не выдавила, кроме «Oui, Monsieur General, je suis été» [*] — каковые слова бургомистр и повторил, чем его долго дразнили.
= = = = = = =
[*] «Да, господин генерал, я была» (фр.).
= = = = = = =
Служитель ратуши Михель
Контраст с этим бургомистром составлял его городской служитель, каждое утро выходивший и входивший с жестяной капсулой подмышкой, а также сопровождавший г-на бургомистра на пути в ратушу, на подобающем расстоянии, неся в капсуле документы. Это была совсем маленькая, гномообразная фигура со спиной, согнутой почти колесом, по которой с очень бедной волосами головы змеилась вниз тонкая косичка длиною в несколько локтей. Этот человечек с добродушным взглядом, толстоватым, вздёрнутым носом, очень большим ртом и тонюсеньким голоском был само смирение и услужливость, так что часто позволял мне под аркадами покататься на его спине, как г-н бургомистр — на своих трости и бархатных панталонах, причём я пользовался его длинной косичкой как вожжами и кнутом.
Служитель оберамта Фогель
По службе моему отцу помогал старый отставной тамбурмажор, достигший, вероятно, по меньшей мере девяностолетнего возраста. Во время Семилетней войны он первым взобрался на шанцы и так получил эту почётную должность. Его звали Фогель, он был худ, высок, с длинной косичкой и очень прямой армейской выправкой. Одновременно он обслуживал вороного коня моего отца, который часто возил нас с отцом купаться в Неккарфайинген на Неккаре. Эта верховая и упряжная лошадь тоже была полноценным членом семьи. Мы все любили её за кротость и силу. Когда мой отец ночью возвращался из Штутгарта, он обычно, чтобы поспать, накручивал вожжи на руку, и верное животное невредимым довозило его, самостоятельно объезжая все другие экипажи, до самых ворот Людвигсбурга. Моя мать тоже часто ездила на нём одна, без кучера. Его много раз портретировали по приказу отца.
Упомянутый старый служитель днём по большей части сидел под аркадами на зелёной скамье возле дверей оберамта. Во второй половине дня его часто можно было обнаружить там сидящим совершенно прямо и спящим, причём он во сне барабанил по своим жёлтым кожаным штанам, а затем со свистом просыпался и удивлённо осматривался; потому что мысленно он ещё был в сновидении со своими барабанщиками. Когда мы видели, что он так спит сидя, а его пальцы начинали барабанить по штанам, мы, мальчишки, тихонько подзывали друг друга, долго следили за ним и, наконец, будили его, потянув за длинную косичку — тут он просыпался, и нам доставалось на орехи.
Кроме того, он сильно развлекал нас, детей, искусной резьбой по дереву, и мы выцыганили у него много шедевров его работы. Он прекрасно владел вырезанием стрел и изготовлением луков, и мы потом на рыночной площади пускали эти стрелы вверх и в стороны, даже иногда уязвляли ими чёрные кожаные штаны, которые башенный сторож Фабер, бывший одновременно кожевенником, вывешивал сушиться на железной оградке жёлтой башни городской церкви, в которой жил.
Ракета на кухонной плите
Более опасной игрой стало для меня пускание фейерверков. Моя бывшая няня вышла замуж за пиротехника, в комнате которого я часто проводил целые часы; он научил меня наполнять и утрамбовывать патроны для петард и ракет, и я часто беспокоил и пугал свою мать, взрывая их в саду. Когда однажды отец отлучился в какое-то селение оберамта, я около полудня положил на кухне одну ракету в огонь, точно между кастрюлями с мясом, и она затем отправилась в путь через камин, так что над ним в воздухе ещё вились искры, когда в оберамт ворвался бургомистр Коммерель без парика и трости в сопровождении жены и поспешавшего за ними служителя.
Пожара, вопреки предположению соседей, не случилось, но у писцов, которые обедали с особым аппетитом, когда за столом не было моего отца, аппетит испортился. Величайшей заботой матери было скрыть от отца это происшествие, чтобы избавить меня от наказания; но не вышло — госпожа бургомистерша выдала. Моим наказанием стали несколько часов ареста в довольно тесном помещении, образованном двумя дверями, отстоявшими друг от друга примерно на один локоть. Среди своих великих страданий я вдруг заметил в этой темноте явление, крайне меня удивившее, которого до тех пор никогда не встречал. На расположенной передо мной двери я с изумлением увидел, в миниатюре, окна и занавески комнаты, горшки с цветами, стоявшие на подоконниках, людей, ходивших туда-сюда по комнате; но всё было перевёрнуто. Моё заключение превратилось для меня в величайшее развлечение; я чувствовал больше радости, чем страдания, и мечтал выбраться оттуда вовсе не со скуки, а только, чтобы скорее проверить, как это и что это.
После моего освобождения, когда отец снова стал ласковее, ему тоже пришлось позволить себя запереть, чтобы увидеть это явление; и матери с сёстрами тоже.
Дело было всего лишь в дырочке, просверленной в первой двери не знаю, с какой целью, причём вторая дверь случайно оказалась на таком расстоянии, какое требовалось, чтобы свет, падая на неё, мог отображать здесь предметы внутренней комнаты, как в камере-обскуре.
С этого времени я всегда интересовался оптическими явлениями камеры-обскуры. На всех квартирах, где я жил подолгу, я устраивал в комнатах камеру-обскуру для наблюдения прохожих и местности; в 1805 г. в Тюбингене, слушая лекции Кильмайера по химии, я приложил все старания, чтобы посредством хлорида серебра зафиксировать изображения от падавшего на бумагу света, что позже с бóльшим успехом выполнил Дагерр[*], пользуясь йодидом.
= = = = = = =
[*] Луи Дагерр, изобретатель дагерротипии.
= = = = = = =
Г-же бургомистерше я всё-таки тоже решил отплатить за предательство, причём так, чтобы после страданий, которым она стала причиной, получить удовольствие. Через несколько дней я утром пришёл к ней и сказал: поскольку она печёт такие отличные пироги с луком, моя мать выразила надежду, что она сделает ей одолжение, если я передам, как сильно та желает, чтобы она испекла пару пирогов для моего отца; только ей не следует упоминать, что это было желание матери; ведь она же знает, как сильно он способен рассердиться. Бургомистерша, а пуще того г-н бургомистр сильно радовались чести напечь пирогов для г-на правительственного советника и оберамтмана; и на следующее утро, действительно, явились два великолепных пирога, благоухавшие на все аркады, которые мой отец, чтобы не быть нелюбезным, вынужден был принять и от которых мне достался хороший кусок. Но г-жа бургомистерша смогла удержать моё ложное посольство в секрете только пару дней и сказала отцу, который поддразнивал её этим луковым приношением, что не отважилась бы на такое, если бы её к тому не поощрили.
Он учинил мне допрос, и я сознался во всём, но моему отцу луковые пироги, видимо, пришлись до того по вкусу, что я отделался наименованием бессовестного сорванца.
Юмор отца
Хотя мой отец в целом и особенно, когда речь шла о его должности, имел характер строгий и серьёзный, всё же одновременно он очень любил шутить, особенно с женщинами, чьё общество всегда доставляло ему величайшую радость.
В Людвигсбурге жил капитан по фамилии Зайффертиц, при котором состояли жена уже довольно зрелого возраста и целая коллекция старых дев — невесток и кузин. С ними отец часто шутил — посылал им комические стихи, приглашал на игру в тарок, возил в своей коляске на старом вороном коне в свой сад, а однажды, встретив при въезде в ворота на обратном пути из какого-то подведомственного селения старую г-жу капитаншу, пригласил её сесть к нему на одра: пусть-де прокатится всего несколько шагов, до ворот. Она согласилась, заметив, однако: «Но говорю Ему: у ворот Он должен меня ссадить». (У них было заведено в шутку обращаться друг к другу «Он» и «Она».[*]) «Пусть Она будет спокойна», — ответствовал он; однако, добравшись до ворот, дал коню шпоры и проскакал с нею через весь город до оберамта. Вот что тогда мог себе позволить оберамтман, не вызвав скандала; только представьте себе выходку подобного рода в нынешнее время.
= = = = = = =
[*] Обращение к людям низшего сословия и их друг к другу.
= = = = = = =
Даже при общении отца с молодыми женщинами доброе, полностью преданное ему сердце моей матери никогда не чувствовало ревности; она не чинила препятствий никаким его визитам, никаким приглашениям. Часто дома устраивались маленькие праздники, которых требовало его служебное положение, его частые контакты с военными и знатью. Он любил играть в тарок, и для этого дома нашлись маленькие карточные столики; имелся и бильярд, на котором мой отец играл мастерски и почти ежедневно после обеда практиковался вместе с капитаном Зайффертицем, оберфорстмейстером Штеттинком или французом Мартелем. Моя мать, жившая в постоянной дрожи и страхе, однажды страшно беспокоилась, потому что отцу надо было съездить в Эрланген на две недели. «Боже, — сказала она, — вдруг ты там сгинешь, а я не получу от тебя вестей!» — «О, — возразил он, — свято обещаю тебе, что каждый день ты будешь аккуратно получать от меня по письму.» Перед отъездом он выбрал часок и написал 14 писем с самыми отрадными новостями о себе, передал их почтмейстеру, и тот каждый день по одному отправлял их матери. Вернувшись через две недели, он сказал, когда она выразила радость по поводу многочисленных писем: «Раз уж я благополучно вернулся, должен тебе признаться, что все письма написал заранее; но, думаю, все их продиктовал мне заранее мой добрый гений, хорошо знавший, что со мной произойдёт, и ведь я исполнил в точности своё обещание, что ты непременно будешь получать каждый день по письму.» Этот обман не рассердил добрую мать; она только радовалась, что её возлюбленный благополучно к ней вернулся.
Запустение Людвигсбурга после смерти герцога Людовика
Уже после смерти герцога Карла, но ещё сильней — после смерти герцога Людовика Людвигсбург опустел из-за отъезда двора и части военных; населения и производства и так было мало, тем заметнее обезлюдели длинные, тянувшиеся в даль улицы. Мне помнится много воскресений, когда во второй половине дня большая рыночная площадь перед нашим домом так стихала, что почти можно было расслышать маятник соседних башенных часов. Единственным населением аркад часто оставались куры итальянца Менони, и только их кудахтанье прерывало царившую вокруг тишину. Шагающий на гауптвахту караул, спешащий вдалеке по улицам парикмахер часто на многие часы оставались единственными фигурами, какие можно было видеть из окон оберамта на большом пространстве, не считая стоявшей посреди площади на фонтане каменной фигуры герцога Эберхарда Людовика, строителя этого города. Было на самом деле так, как я пишу в своих «Тенях путешествия», где город Людвигсбург фигурирует под именем Грасбурга[*] — потому, что из нехоженой мостовой многих улиц и площадей росла высокая трава.
= = = = = = =
[*] Травгорода.
= = = = = = =
Особое чувство заброшенности и печали накатывало на того, кто шагал по многочисленным длинным и безлюдным аллеям города. Также и большие, заброшенные пространства дворца, а именно, окрестности Corps de Logis[*] имели в себе нечто жуткое, призрачное. В Corps de Logis находились покои, в которых умер герцог Карл Александр, о чьей смерти ходили всевозможные жуткие легенды. И здесь позднее много раз стоявших на карауле солдат ночью словно хватала мощная незримая рука и выбрасывала через балюстраду дворца. Кроме того, эти солдаты много раз бывали вынуждены покинуть свои посты, чтобы доложить в дворцовой караулке о шуме и звуках, как если бы по лестницам и коридорам ходили люди, причём они слышали звон ключей, открывание и закрывание дверей. Об этих происшествиях мне лично рассказал один из дежуривших тогда офицеров, который в тот момент в сопровождении всего своего отряда проводил расследование, заверив, что не нашёл ни обмана, ни какой-то естественной причины, способной произвести ночной беспорядок, который он слышал. С одним из солдат, которого там однажды на посту ночью схватило и выбросило через балюстраду в направлении усыпальницы, я лично говорил об этом происшествии. В эту некогда занятую призраками часть дворца в позднейшее время были перенесены кабинеты просвещённых членов правительства, так что, вероятно, их дух победоносно изгнал оттуда неучтивого призрака на благо просвещению.
= = = = = = =
[*] Главная часть дворца с жилыми комнатами и залами для приёмов.
= = = = = = =
В то время в Людвигсбурге не осталось ни городской, ни сельской жизни; и даже то, что ещё сохранилось от двора и армии, только усиливало тяготы, особенно для чиновника. Расходы на него в Людвигсбурге были больше, чем в провинциальном городе, при том, что доходы оберамта Людвигсбург были очень малы. Мой отец, к тому же очень любивший природу, стремился получить место, где мог бы развернуться шире, чем в резиденции, пускай бы и с большей нагрузкой.
Так что, когда в 1795 г. освободилась хорошо оплачиваемая должность оберамтмана в Маульбронне, он подал на неё заявку и получил её вопреки сопротивлению горожан и амта Людвигсбурга, сердечно его любивших, почитавших и ни за что не желавших отпустить. За время пребывания в должности он привёл общественные дела города и села в наилучший порядок, и многие из его установлений до сих пор служат примером для других.
Прощание с Людвигсбургом и переезд в Маульбронн в 1795 году
Итак, мы простились с Людвигсбургом. Меня, как любого мальчика, радовали перемены и шум в доме. Мои родители в городской карете, в которую и меня пускали, разъезжали по домам с прощальными визитами. Но когда дошло собственно до отъезда, у меня, несмотря на радости нового места, которые я себе воображал, разрывалось сердце. Прощаясь со своими товарищами, я обливался слезами; я долго не мог их забыть, собственно, так и не забыл; в то же время я скоро получил доказательства того, что они совсем перестали обо мне думать и скоро меня напрочь забыли. Это был мой первый горький опыт в области дружбы, который в моей последующей жизни, к сожалению, очень часто повторялся.
Итак, вереница экипажей потянулась к новому месту жительства; у меня уже не осталось об этом никаких определённых воспоминаний, кроме того, что в первом селении округа Маульбронн, Линцингене, почтенный приветливый пастор по фамилии Зигель принял моего отца вместе с тамошним магистратом и вручил ему стихи на зелёной бумаге, в то время как дети пастора рассыпали цветы. Это были доброжелательные слова, стихи в тогдашнем стиле, которые у меня сохранились и начало которых я помещаю здесь:
Муж, чей ум ценил покойный Карл-мудрец,
Доброту — Людовик, кроткий наш отец,
На кого взирают благосклонно
Фридрих и наследник ныне с трона;
Ты, кого слезами, как вдовица,
Проводила славная столица —
Задержись и обрати отцовский взгляд
На встречающих тебя моих ребят:
Путь в наш край они тебе мостят цветами —
Не гвоздиками, конечно, васильками.
— И т. д.
Комментариев нет:
Отправить комментарий