Галереи
Через прелатуру можно было попасть в галерею монастыря, которая, как заведено, окружала маленький сад, видный через её высокие готические окна. Люди ещё жалели о роскошных картинах из стекла, некогда украшавших окна этой галереи, которые, однако, герцог Карл, к несчастью, велел вынуть и применить для новых построек в Хоэнхайме и т. д. Полы и стены галереи были полны каменных надгробий давно почивших аббатов и монахов, а сам пол во многих местах просел.
По этим галереям я сам часто ходил ночью с фонариком, потому что через них лежал самый ближний путь от моего друга Готфрида к квартире моего отца. Часто я ходил и без фонаря, при лунном свете, страстно желая встретить призрак монаха в чёрно-белом облачении, с длинной бородой.
Так возникло одно из первых моих стихотворений, из которого я помню уже только следующие строфы:
Вы не думайте — не струшу,
Если из гробниц наружу
Просочитесь вы в палаты,
Чёрно-белы, бородаты,
Скорбным взором раня душу.
Полно спать! Опять в «долине»
Ждут вас дичь и рыба ныне,
И бокалы заблистали
В расписном весёлом зале,
И плоды лежат в корзине.
Месяц в витражи глядится,
Стёкла начали светиться,
В облаченьях чёрно-белых
Лезет из-под плит замшелых
Привидений вереница
— и т. д.
Но часто мы устраивали себе испытание, прятались и дразнили друг друга в этих всё-таки неизменно жутковатых коридорах, и тут порой случалось, что вопреки моим дерзким вызовам в прозе и стихах я, охваченный страхом и преследуемый в воображении летящим монахом, нёсся по этим коридорам и, едва дыша, бледный, как привидение, прибегал в оберамт.
Но мой испуг всегда быстро проходил, я скоро возвращался в галерею и желал увидеть призрака; потому что уже тогда я верил в существование духов, и мой естественнонаучный инстинкт, рано во мне проснувшийся, уже тогда требовал от меня более точного исследования.
Я желал проследить за духовным и телесным метаморфозом этих аббатов и монахов в их гробах так же, как делал с муравьиными львами в их песчаных ямках — с этими толстыми, неповоротливыми, похожими на клопов существами, которые превращались в лёгких, стройных сильфид[*].
= = = = = = =
[*] То есть во взрослых насекомых с прозрачными крыльями, наподобие стрекоз.
= = = = = = =
При всём преобладании жизни души и фантазии во мне всё-таки сохранялись рассудительность и разум, стремление к ясному исследованию, заставлявшие меня отличать истинное от неистинного, как бы сильно последнее ни нравилось моей фантазии. Но я не позволял чужим утверждениям и предрассудкам меня отпугнуть; я выслушивал чужие доказательства и мнения, но полагался, если они не выдерживали моей критики, на собственную способность рассуждать и чутьё, которое природа рано вложила мне в душу.
Упомянутые стихи подразумевали главным образом, что эти монахи некогда не просто ходили с молитвами над местом упокоения своих братьев, что над ними раздавались не только пение и колокольный звон, зовущий на богослужение, но и звенели бокалы монахов за обильной трапезой. Ведь для неё здешняя природа приготовила всё — виноград на горах, рыбу и птицу озёр, лесную дичь.
Посередине галереи находилась встроенная ротонда вроде капеллы, с красивейшими окнами в готическом стиле, в то время как другие окна галереи обнаруживали силу и изящество переходного периода от романского к ланцетовидному стилю. В середине этой широкой и высокой ротонды на каменной ножке стояла круглая каменная чаша, в которой монахи в летнюю жару охлаждали своё вино в ледяной воде; потому что против этой ротонды располагалась так называемая «долина гроздьев» — обширнейшая трапезная монахов, где принимали и гостей. Её стрельчатые своды подпирал целый лес стройных колонн. Некогда колонны, стены и своды горели до сих пор различимыми красками — красной, синей и золотой.
Своды галереи были украшены с большим разнообразием. Часто я подолгу рассматривал на одной из колонн вырезанного вместо капители маленького нагого монаха с тонзурой, который ел виноградную гроздь, сидя верхом на другой грозди.
Если идти по этой галерее начиная от оберамта и прелатуры, вы попадали, наконец, на лучше освещённое открытое место — площадку со старыми липами и трубчатым колодцем, перед фасадом церкви.
Летняя церковь
Атриум церкви, опять же, состоял из красивой, высокой залы с колоннами и высоко возносящимися готическими окнами.
Вверху на сводах можно было видеть резьбу и росписи, в том числе картину, на которой монахи словно сами себя наивно спародировали, как в случае того брата верхом на виноградной грозди.
На сводах был изображён гусь, на котором висели бутылка, сарделька для жарки, вертел и т. д., а рядом — вставка с текстом, состоявшим, правда, только из начальных букв В. Н. Н. О. П. П. В. («все наполнить, ни одной пустой, подать вина!»).
В нефе красивой, подлинно готической церкви мы всегда любовались 14-футовым крестом, высеченным из цельного куска камня, но выглядевшим совершенно как деревянный. Полное достоинства, хотя страдающее выражение лица изображённого на нём Христа надолго запало мне в память. Но охотней всего мы с ребятами лазили на хоры церкви. Обилие фигур на скамьях, под которыми виднелись протёртые углубления от частых коленопреклонений молившихся монахов, многочисленные надгробия, изображения на полу и стенах всегда давали богатую пищу нашей фантазии.
На скамьях хоров самым искусным образом были вырезаны жертвоприношение Каина, опьянение Ноя, принесение в жертву Исаака, танец Давида перед Ковчегом, Моисей перед неопалимой купиной, борьба Самсона со львом и т. д.
Значительная часть ветхозаветной истории живо запечатлелась в моём уме благодаря изображениям на этих скамьях. Примечательно и достойно сожаления, что в этой церкви среди тысяч изображений, каменных и деревянных, не было ни одного человеческого лица, сохранившего нос. Мы часто его искали, но так и не нашли. Во время Тридцатилетней войны здесь занимались вандализмом шведы. На хорах имелся также красивый алтарь со множеством икон и пресвятой девой.
С боков на нас смотрели высокие каменные портреты основателей монастыря — епископа Гюнтера и благородного рыцаря Вальтера.
На все эти образы окна хоров, заполненные прекрасными витражами, изливали свет, порою волшебный. Но что за удовольствие — в таинственной полутьме парить надо всеми этими образами, скамьями хора, алтарём, легко, как будто превратившись в птицу! а это происходило часто, причём способом, в высшей степени страшным для более взрослого зрителя. Потому что мы часто обвязывались вокруг туловища верёвками от колоколов, свисавших с высокого свода хоров, и наши товарищи раскачивали нас туда-сюда при помощи других верёвок, привязанных к колокольным, сначала медленно, потом всё шибче и шибче, пока, наконец, мы не взмывали через все хоры — даже почти до самого их свода! — надо всеми чудесами внизу; от блаженного сновидения, в котором мы были летающими ангелами, нас пробуждали только ключи и голос подоспевшего в колпаке и шлафроке профессора Майера, привлечённого нашим шумом на хоры церкви, который, войдя сюда из дортуара, отправлял нас с наших небес учиться в его комнату в дортуаре, восклицая: «Древнееврейский! парень! древнееврейский! А вам, Кристель (так меня звали) — латынь!»
Дортуар и его обитатели
С хоров церкви по высоким каменным ступеням через ворота можно было попасть в так называемый дортуар, где собственно и обретались воспитанники монастыря, которых обычно было двадцать. Они приезжали на 16-м году из начальной монастырской школы в Денкендорфе и оставались в Маульбронне до восемнадцати лет. Дортуар состоял из широкого и длинного пространства или коридора, по обе стороны которого находилось много комнат поменьше и побольше.
Летом у каждого было по отдельной каморке, келье, зимой собирались по нескольку человек в комнатах побольше. Комнаты и кельи находились над галереей и выходили частью на садик внутри галереи, частью на сад прелатуры и площадь перед оберамтом. Посередине дортуара свисала верёвка маленького колокола, созывавшего воспитанников монастыря на занятия и в столовую, находившуюся в нижнем этаже отдельной новой пристройки монастыря. Она выходила на ту площадь перед церковью, где из трубчатого колодца текла вода и старые липы отбрасывали тень.
Над этой столовой находились квартира профессора Майера и чердачная комнатка моего Готфрида.
Воспитанники монастыря целый день сидели взаперти в своём дортуаре, им разрешалось покидать его только для похода в столовую или вечерней прогулки.
Однако, к досаде профессора и ещё более строгого прелата, я и в неурочное время часто прокрадывался в дортуар, в кельи маленьких лютеранских монахов (тогда они были одеты, как уже говорилось, в чёрные рясы, хотя без капюшонов и несколько более современного покроя) и своими играми и требованиями отвлекал их от учёбы.
Хотя они были старше меня на семь лет, я всё-таки был сильно привязан ко многим из них и увлекал многих своими детскими фантазиями, так что часто они играли со мной в просторном дортуаре в игры, вообще-то свойственные лишь моему возрасту.
Но когда по длинному коридору из прелатуры близился г-н прелат Миг, человек чрезвычайно суровый, с золотой табакеркой в руках, мы разбегались посреди игры, и я прятался в каком-нибудь углу дортуара, пока эта чёрная туча не проходила мимо. Майера в шлафроке и колпаке боялись меньше.
Я часто помогал им разыгрывать профессоров, фамулуса и прочих.
огда следовало дать сигнал к занятиям, а фамулус не сразу являлся, порой профессор Майер сам приходил из своей кельи и дёргал в дортуаре за верёвку маленького колокола. Так что однажды, потому что вместе с сыновьями фамулуса я часто оказывался под крышей дортуара, они попросили меня подтянуть верёвку на такую высоту, чтобы коротенький профессор не смог до неё достать. Когда пришло время звонить, мы, озорники, заняли наблюдательный пункт в углу. Коротышка-профессор явился, но сумел справиться: он взял стул, встал на него и благополучно дотянулся до верёвки колокола. Мы в укрытии чуть не выдали себя смехом, так забавно смотрелся профессор на стуле в шлафроке и колпаке, с отвисшим животом, с кислой миной дёргающий верёвку монастырского колокола.
Моё усердное изучение природы поддерживали многие из этих друзей более солидного возраста. Я познакомился с изучавшими ботанику и физику, крепко привязался к ним, и они открыли моему исследовательскому духу новые горизонты.
Один милый человек по имени Амандус Гюнцлер (впоследствии умерший в Леонберге в звании декана) в области физики особенно интересовался явлениями электричества.
Он сам сооружал остроумные электрические аппараты. Этой работой он занимался по большей части у меня на глазах. Он играючи объяснил мне природу электричества, его возникновение и действие.
Я радовался его машинам, молнии, которую он направлял внутрь домика, колокольчикам, которые он приводил в движение при помощи электричества, картонным фигуркам, которых эта материя заставляла непрерывно танцевать.
Я также часто сопровождал этих друзей на прогулках вокруг озёр и в лесах.
В великолепном буковом лесу, в получасе пути от монастыря, молодые люди разбили сквер, сделали скамейки из дёрна и естественные беседки. Это место называли Родником капуцинов по роднику, который там выходил из скалы, образуя озерцо, затенённое со всех сторон высоким камышом и нависшими буками. На его берегу часто гнездились дикие утки, и я однажды видел там птицу, которой до тех пор не встречал — большую выпь, известную мне по Ветхому завету и поэтому интересную. При каждом посещении этого места в лесу я обнаруживал новые чудеса — неизвестные мне прежде растения, ракушки и рептилий.
Древняя учредительная доска монастыря
Если к нам в дом приходили друзья, они желали осмотреть достопримечательности монастыря; и мой отец, устав от ходьбы, приставлял к ним в качестве гида мою сестру, а часто и меня самого.
Как умелый чичероне, я вёл их обычно сперва туда, где висела учредительная доска монастыря, изображения которой до сих пор легко и пёстро, как в волшебном фонаре, выделяются в моей памяти на тёмном фоне прошлого.
Из связки ключей коротышки-профессора извлекался один из самых тяжёлых, и им открывалась дверь монастырской библиотеки, в которую можно было попасть из дортуара, минуя ворота, через которые в него входили с хоров.
Это была высокая, однако не очень большая келья, книжное собрание которой, по-видимому, не представляло интереса.
Но и без дальнейших размышлений моё воображение предпочитало ему древнюю доску, висевшую на стене кельи и содержавшую историю основания и существования монастыря в картинках и стихах на монастырской латыни.
У доски было два крыла, как у иконостаса. На правом снаружи был изображён дикий лес; в нём были видны разбойники, грабящие путешественников и убивающие их мечами и кинжалами. На левой створке снаружи были изображены цистерцианцы в чёрно-белых облачениях, занятые строительством.
Кто обтёсывал камни и брёвна, кто подносил дерево и известь, кто возводил церковь. Эти монахи, работающие каменщиками и каменотёсами, всегда возбуждали во мне большое участие, и мне всегда хотелось поработать вместе с ними.
На внутренней стороне правой створки епископ и рыцарь (епископ Гюнтер и рыцарь Вальтер фон Ломерсхайм) протягивали монастырскую церковь, изображённую в точности такой, какова она сейчас, парящей над ними приснодеве Марии. Сверху было написано:
«Милостиво позволь принести тебе эту жертву.»
Внутри левой створки стоял на коленях первый аббат монастыря (Дитер, с 1148 г.), а из его рта исходили слова:
«О! Матерь Божия, позволь предложить тебе эту жертву.»
Золотые надписи на самой доске рассказывали на монастырской латыни (мне по указанию профессора однажды пришлось перевести их на немецкий, а моему бедному Готфриду — на греческий и древнееврейский языки), как эта местность, в которой теперь находится монастырь, прежде лежала посреди глухого леса, где жили одни разбойники, так что там не было покоя, не звучал ни один колокол, только звенели мечи да звали на помощь ограбляемые и недобитые. Тогда благородный рыцарь Вальтер фон Ломерсхайм принял решение именно в этой чаще построить монастырь. Звон колоколов и пение из монастырских залов должны были отпугивать разбойников, смягчать огрубевшие сердца и водворить в этой местности Божий мир. Рыцарь и епископ Гюнтер из Шпайера нагрузили осла мешками с золотом, постановив, что на месте, где животное не сможет больше нести этот груз, они построят дом Божий. Это произошло у истока так называемого Солёного ручья.
Ещё я часто рассматривал четырёхугольную башню, под которой надо было проехать, словно под триумфальной аркой, и над въездом в которую был вырезан по камню символ — осёл, упавший под мешками с золотом около ручья или родника (Маульбронн)[*].
= = = = = = =
[*] Название «Maulbronn» происходит от «Mulenbrunnen» — «родник мула».
= = = = = = =
Так это место среди чащи было выбрано для постройки монастыря. Освещения в нём добились сведением леса; проложили дороги, привезли мощные квадры, вырубленные из скал. Уже вознеслись красивые галереи, сюда съехались монахи, и уже был заложен первый камень в основание церкви — как вдруг явились разбойники, потребовали остановки строительства и объяснили монахам, что они твёрдо решили снести всё возведённое теми до сих пор, если те не прекратят работу.
Тогда к ним подошёл хитрый монах и сказал с дружелюбным видом: «О! Не трудитесь разрушать; мы сами готовы поклясться не завершать строительства монастыря.» После этого разбойники взяли с него слово и на время оставили монахов в покое. Но монахи, как ни в чём не бывало, продолжили строить церковь, и только в её нефе, в левой стене оставили пустое место для квадра, который положили под этой стеной.
Теперь звон монастырских колоколов разносился далеко в глуши, и разбойники, пылая гневом, вернулись, чтобы отомстить преступившим клятву монахам; однако те провели их в свою красивую церковь, где лежал на полу тот камень, а наверху одного недоставало, и сказали им: «Вы видите, церковь ещё ждёт своего завершения и так будет ждать до Судного дня». Разбойники поняли, что монахи их провели: они не могли обвинить их в клятвопреступлении; к тому же их захватила красота здания, и они сообразили, что без сильных заступников всё это невозможно было сотворить; с тех пор их больше не видели в этих лесах.
Тот камень у подножия стены, слева от большого алтарного креста, ещё лежит там, а наверху в стене, куда его следовало вставить, видна каменная рука, поднятая для клятвы, под которой вырезаны символы зодчества: мастерок, угольник и лопата.
Монастырские проповедники
В этой большой готической церкви службы проводились только летом; для других времён года имелась другая церковь, выглядевшая, однако, всего лишь как подобие молельного зала и располагавшаяся между дортуаром и домом, в котором находилась столовая для воспитанников монастыря. Но в обеих окормление было не ахти. Молельный зал назывался летней церковью. Служба начиналась обычно с той церемонии, что примус курса (первый из учеников) поднимался, подходил к скамье, на которой сидела госпожа прелатша, и с глубоким поклоном протягивал ей сборник песнопений с предписанным песнопением, причём сидевший напротив г-н прелат с одобрением следил за его шагами.
У г-жи прелатши были совершенно совиные голова и глаза, она очень властно обходилась с подчинёнными господина супруга, но с нами вела себя довольно скромно, потому что мы знали её ещё с Людвигсбурга, где она играла иную роль в качестве домоправительницы лесничего в Остерхольце.
Помимо профессора Майера в Маульбронне тогда находился профессор по имени Хиллер — старый, набожный, тихий человек с чрезвычайно нежным голоском. Он тоже был одновременно проповедником, как Майер, и его лекции быстро усыпляли — действие, какого лекции Майера не оказывали. Тот звучал очень настырно и пробуждающе, почти как гребёнка, если водить ею туда-сюда по оконному стеклу.
Майер написал очень учёное сочинение на латинском языке, озаглавленное «Historia diaboli»[*], и много проповедовал о дьяволе; а мягкий Хиллер, напротив, больше об ангелах, о сотворении их и человека, о возрасте мира и праотцев, причём приводил длинные расчёты.
= = = = = = =
[*] «История дьявола» (лат.).
= = = = = = =
И г-н прелат порой проповедовал, хотя, по мнению старших, даже проповедуя ничего не проповедовал, и я тоже никак не могу вспомнить, что такое он нам внушал. Вне церкви он тоже часто делал мне внушения (эти проповеди я как раз запомнил), когда мы с ребятами слишком нарушали тишину галерей в старой церкви и подрывали усердие воспитанников в дортуаре нашими шумными играми. Из-за него меня сильно бранил отец, но его самого часто ещё сильней бранила дражайшая половина.
Прелатша с совиной головой
Ведь я был её любимцем ещё с Остерхольца и хорошо к ней относился, потому что она выглядела как сова, что для меня было важно из-за моего пристрастия к птицам, поэтому я всегда глядел на неё во все глаза. Мой отец не упускал случая, когда мы ели жареного гуся, передать ей через меня остроконечную, жирную заднюю часть — её любимый кусок, и я выполнял это поручение с такой же радостью, с какой занимался кормлением птиц.
Моему отцу, легко оставлявшему серьёзность в общении, особенно с женщинами, она давала много поводов для шуток. Часто уже в лунном свете, когда она выглядывала своим совиным лицом из эркера стоявшей vis à vis старой прелатуры и звала оттуда, между обоими завязывался шутливый диалог из окна в окно под плеск фонтана внизу. Но когда прелатша порой одиноко, замеченная только мною, выглядывала в лунном свете из старинной стены, а одновременно крысы открывали свою процессию из подвала оберамта через площадь к фонтану, всё вместе представлялось мне сказкой.
Коридоры прелатуры и монастырская коляска с прелатом Вайландом
Сильнее, чем в галереях, я боялся в коридорах прелатуры и вечерами крайне неохотно ходил туда с поручениями; потому что, если в галереях я мечтал встретить призрак аббата или монаха, то в коридорах прелатуры явление нынешних г-на прелата или г-жи прелатши сильно меня испугало бы.
Да и Маттиас, наш кучер, утверждал, что по этим коридорам гуляет покойный прелат Вайланд; якобы однажды он его встретил, когда вечером ходил с каким-то поручением в прелатуру: тот в белом фраке с чёрными отворотами спустился мимо него по лестнице и затем сел внизу в прелатскую карету. Эта старая карета, хранившаяся внизу в одном из подсобных помещений со сводами, сильно влекла нас, детей. Она переходила по наследству от одного прелата к другому, размером была с маленький садовый домик, и я считал, что в ней могли ездить ещё аббат Энтенфус[*] с доктором Фаустом. Её извлекали на свет лишь пару раз в году, когда прелат ездил в Штутгарт на ландтаг или наносил визит католическому прелату в Брухзале, что он имел право делать раз в год. В остальное время в ней обитали летучие мыши и кошки, в частности, одна старая чёрная кошка без хвоста — я часто видел, как она оттуда вылезала.
= = = = = = =
[*] Иоанн VIII Энтенфус («Утконог») из Унтерэвисхайма в 1512 г. стал аббатом монастыря Маульбронн. Считается, что в 1516 г. он призвал легендарного доктора Фауста для изготовления золота. За нецелевое расходование монастырских средств (übles hausen) аббата сместили в 1518 г.
= = = = = = =
Когда предстояло подобное путешествие, в этот садовый домик впрягали четырёх лошадей, которые был обязан для этих целей предоставлять монастырский мельник.
Перед ними ехал форейтер, для которого тоже издавна была припасена ливрея, и он был обязан себя в неё запихнуть, будь он велик или мал ростом, тонок или толст, что зачастую забавляло зрителей.
Упомянутый прелат Вайланд, привидение которого якобы видел Маттиас садящимся в прелатскую коляску, заказал для своих ежегодных визитов к прелату в Брухзале специальную одежду, а именно такую, какую Маттиас якобы видел на привидении — белый фрак с чёрными отворотами (вероятно, по ассоциации с бывшим облачением цистерцианцев).
Когда фрак был готов, он заболел и так и не смог больше сесть в нём в прелатскую коляску. Он велел повесить фрак на свою кровать, чтобы всегда его видеть, и с искренней улыбкой не сводил с него взора, даже уже угасавшего, пока не умер. Его посмертный поход к прелатской коляске в этой одежде мог объясняться этим последним эпизодом его жизни.
Древнее привидение прелатуры
В коридорах прелатуры, под её крышей, в её комнатах и на лестницах, особенно на винтовой, ведущей в дортуар, в 1659–1660 гг. так разгулялись привидения, что скромное шествие упомянутого прелата В. к прелатской коляске — мелочь в сравнении с этим.
Всё, что только можно было сдвинуть на чердаке и в комнатах, словно поднимали невидимые руки и отправляли проветриться частью через окно в сад прелатуры снаружи, частью во двор.
При этом никто не видел, чтобы вещи падали в сад или в пространство двора: они медленно оседали на землю, как если бы их спускали на верёвке или всё ещё держа в руках. Часто в запертых комнатах поднимался ужасный грохот, как если бы в дверь бросили охапку дров; но, открыв комнату, нельзя было заметить ничего, кроме чёрной кошки, которая, однако, во время преследования всегда исчезала.
Ночью часто раздавались шаги вверх по винтовой лестнице, не иначе, как если бы кто-то шёл в больших, широких тапках. Когда он должен был появиться наверху, больше ничего нельзя было ни услышать, ни увидеть, однако тут внизу, в коридоре кто-то частью бросал как попало висевшие там пожарные вёдра, частью выстраивал их в ряд.
Прелат, которого звали Шлоттербек, покинул прелатуру и перебрался на другую квартиру.
По его жалобам правительство прислало команду солдат, которые денно и нощно должны были караулить в обезлюдевшей прелатуре. Прежде в ней дежурили граждане, а теперь нечистая сила, как их, дразнила и солдат, и те не доискались причин.
Так же мало узнали из своих подробных расспросов советники князя, присланные для расследования. Ночью 15 августа нечто вошло в комнату и затем в спальню, подошло к кровати, на которой спал офицер охраны, и стало трясти кровать так, что ему показалось, будто его вместе с нею поднимают в воздух. Собака, лежавшая в одной комнате с ним, выскочила оттуда, словно её прогнали.
17-го ночью один из караульщиков при полном безветрии выглянул в окно, откинув ставень, но едва он убрал голову назад, как ставень захлопнулся с такой силой, что разлетелся на куски.
Другой ночью, между полночью и часом, во многих покоях прелатуры поднялся страшный топот. Солдат Бринк, стоявший в карауле, открыл комнату, из которой доносились самые громкие звуки; но тут он почувствовал, словно нечто стремительно бросилось вон из комнаты, и следом поднялся такой грохот и треск, словно отодрали большой кусок кровли и бросили его в сад. Когда утром обследовали крышу, на ней не нашли никаких повреждений, и в саду ничего не лежало.
О другой ночи один из караульных солдат рассказал следующее:
Когда он стоял на карауле перед комнатой прелата, нечто прошуршало вниз по винтовой лестнице; он подошёл взглянуть, что это. Тут он увидел длинную белую штуку (так он выразился).
Когда он направился к винтовой лестнице, пожелав внимательно её осмотреть, это вдруг стало круглым шаром, который скатился вниз по лестнице.
Часто это ложилось на спящих солдат, тяжело двигалось, и им казалось, что чёрная фигура обеими большими пальцами крепко давит им на сердце.
Как правило, это дразнило солдат и других жителей в образе чёрной кошки, которая, однако, была больше обычных кошек и сзади выше, чем спереди.
Правительство назначило награду в 40 флоринов за поимку призрачного зверя, но поймать его так и не удалось, он всегда ускользал. Эту кошку-привидение по большей части видели сразу после подобных явлений.
Доктор Фауст и его друг аббат Энтенфус
В углу сада, расположенного за прелатурой и галереями, к монастырской стене была пристроена башня, которую называли башней Фауста; потому что некогда она служила лабораторией и жилищем знаменитому доктору Фаусту.
Аббат Иоанн Энтенфус был особенным другом Фауста и, когда тот приезжал, селил его в этой башне; это происходило в 1516 г.
Энтенфус и Фауст были родом из близлежащего городка Книттлинген. О том, что Фауст родился в Книттлингене, свидетельствует Меланхтон в своих «Застольных речах»[*]:
= = = = = = =
[*] Меланхтон (1497–1560) — гуманист, теолог, видный деятель немецкой Реформации. Под его «речами», вероятно, имеется в виду книга Иоганна Матезиуса (Johannes Mathesius) «Застольные речи Лютера и высказывания Меланхтона».
= = = = = = =
«Я знал человека по имени Фауст из Книттлингена, города в окрестностях моего родного города (Бреттена). Он изучал магию в краковской школе, бродил повсюду и учил о многих чудесах.
Он собирался выступить в Венеции и говорил, что желает полететь на небо.
Но дьявол отправил его вниз, стукнув так, что он свалился на землю и чуть не умер; однако остался жив.
Несколько лет назад этот Иоганнес Фауст сидел вечером, сильно опечаленный, в одной деревне. Хозяин спросил его, почему он против обыкновения так печален. Он сказал: "Не пугайся этой ночью". Около полуночи дом потряс удар. Когда утром Фауст не встал, а уже близился полдень, хозяин вошёл в его комнату и обнаружил его лежащим ничком рядом с кроватью; и так дьявол его убил. При жизни у него была собака, которая была дьяволом.» —
Жаль, что Меланхтон не назвал деревню, в которой Фауст якобы нашёл свой конец. В Маульбронне утверждали наверное, что чёрт забрал его в той самой башне его друга, аббата Иоанна Энтенфуса.
Моё житьё в Книттлингене
Между тем, монастырскую тишину теперь часто прерывали звуки, которых, наверное, уже давно не слыхали эти стены. Целыми ночами по дороге мимо монастыря к протекающему рядом Рейну везли орудия и понтоны; и скоро оттуда загремели австрийские и французские пушки. Говорили о победах то французов, то австрийских войск.
Опасность вражеского вторжения казалась близкой, но на краткое время прошла стороной.
Мой отец уяснил, что в Маульбронне моя учёба часто прерывалась и что, если удалить меня от всех домашних отвлечений и передать под постоянный присмотр одному-единственному человеку, это принесёт больше пользы моим образованию и воспитанию. В Книттлингене, удалённом от Маульбронна на два часа пути (том самом месте рождения Фауста), тогда находился учитель латыни (прецептор) по фамилии Браун. Он пользовался славой хорошего латиниста и строгого воспитателя, по меньшей мере, собственных детей.
Меня отправили туда.
В большой печали я расстался с моими цветами и животными; однако мне обещали, что я смогу возвращаться каждую субботу и оставаться на воскресенье, для чего Маттиас даст мне вороных.
Последний обещал мне также ухаживать за моими животными, моя сестра — за моими цветами, а мать заверила меня (и твёрдо сдержала слово), что как можно чаще будет присылать мне коробки с фруктами.
Дом прецептора в Книттлингене, спрятавшийся за церковью, был расположен очень неудачно. Вокруг него не было свободного места, как в Маульбронне; а вместо красивого действующего фонтана перед ним была навозная куча, причина постоянной вражды между прецептором и его соседом, школьным учителем.
Прецептор был длинный, поджарый человек с очень быстрой, почти заикающейся речью.
С оглядкой на моего отца, а также из опасения, что не сможет долго на мне наживаться, он, правда, не обращался грубо со мной, но вёл себя со своими детьми, а именно, тремя мальчиками примерно моего возраста, так сурово и тиранически, что за малейшую провинность варварски бил их, порой даже бросая при этом на пол и топча ногами. Особенно доставалось его второму сыну по имени Готлиб, который в более поздние годы в Карлсруэ издал мои первые сочинения, мои «Путешествующие тени», мой «Альманах муз», историю двух сомнамбул и прочее.
Из всех у него был самый добродушный характер, но он всегда выглядел болезненно, при том что старший, Фридрих, напротив, цвёл как сама жизнь. Последнего, намного старше меня, я впоследствии вновь встретил на суконной фабрике в Людвигсбурге. Он овладел семью языками, сделал прекрасную карьеру как купец и удачно женился, но предался пьянству и окончил дни очень несчастным, а Готлиб, напротив, до самой смерти оставался опорой остальным братьям и сёстрам.
К последним относилась тогда ещё маленькая девочка, которая, став взрослой девушкой, превратилась в одну из первейших красавиц. Прискорбным образом её выдали замуж за итальянца, разъезжавшего по ярмаркам в качестве купца, с которым её ждала в высшей степени печальная участь. Она заболела и была разведена; тогда брат Готлиб, ставший книготорговцем в Карлсруэ, взял её к себе. Там с нею познакомился поэт Людвиг Роберт, брат Рахели, и, покорённый её красотой, взял её в жёны. Он и она умерли почти одновременно. — Фарнхаген[*] воздвиг ей в своих биографиях прекрасный памятник, и Гейне сочинил к ней много сонетов, в которых призывал её из песков Берлина отправиться в Индию — а она, действительно, обладала подлинно индийской красотой, как у Шакунталы[**].
= = = = = = =
[*] Рахель Фарнхаген фон Энзе (1771–1833) — немецкая писательница, представительница Просвещения и романтизма, хозяйка литературного салона (1790–1806), в котором бывали Жан Поль, Л. Тик, Эрнст фон Пфуль, Фридрих Шлегель, братья Гумбольдты, Ф. де ла Мотт Фуке, прусский принц Людовик Фердинанд и его любовница Паулина Визель. Выступала за эмансипацию евреев и женщин. Людвиг Роберт (1778–1832) — брат Рахели, драматург, поэт, публицист, переводчик. Фарнхаген — Карл Август Фарнхаген фон Энзе (1785–1858) — муж Рахели, хронист немецкого романтизма, революции 1848 г. и последующей реакции, а также биограф, автор известных дневников и дипломат. Ниже Кернер цитирует его воспоминания о «Синей лихорадке» — популярном сочинении брата Георга.
[**] Шакунтала — персонаж «Махабхараты», героиня знаменитой драмы Калидасы «Признанная по кольцу Шакунтала», первого произведения индийской литературы, переведённого на английский язык.
= = = = = = =
Мать была кроткой и добродушной женщиной, но много страдала из-за хозяйственных трудностей и гневливости мужа. Она окружила меня материнской заботой.
Перемена по сравнению с моей прежней жизнью была такого рода, что меня могла охватить сильная тоска по дому, однако этого не произошло. Где только фантазия юноши может заняться чем-то новым, там он уже и доволен.
Мои новые вещи — одежда, умывальные принадлежности, чемодан, холоп[*] — вот и всё утешение, вся компенсация, и при мысли об этом холопе я до сих пор, уже будучи стариком, ощущаю приятное чувство в подвздошной области, которое, видимо, испытывал тогда благодаря ему.
= = = = = = =
[*] Приспособление для снимания сапог в виде наклонной скамеечки с вырезом для задника.
= = = = = = =
Предвкушение дня, когда приезжал посыльный с коробкой от матери, подсчёт времени и радость в ожидании субботы, когда являлся старый Маттиас с вороными и начиналось путешествие в монастырь, не давали возникнуть настоящей тоске по дому, хотя и не подавляли стремления оказаться на родине.
Теперь занятия, во всяком случае, латинским и греческим языками, стали регулярнее, причём старшие сыновья прецептора уже сделали прекрасные успехи, а я тянулся за ними.
Уроки закона Божия, к сожалению, состояли по большей части только в чтении и причудливом толковании откровения Иоанна, а начинались обычно с предупреждения: «Парни! если вы не будете кланяться имени Иисуса каждый раз, как оно прозвучит, я отобью вам палкой все ноги».
Особое значение придавал новый учитель красивому почерку. У его сыновей он был очень красивым. Они писали самыми разными шрифтами, даже крупным цветным монастырским шрифтом.
Приготовление соответствующих цветных чернил, в основном из соков растений, приводило нас для сбора листьев, цветов и ягод в поля и леса.
Прохождение австрийских войск и разговоры старших о войне поощряли нас к воинственным играм с другими мальчиками городка, причём я как бывший командир маленькой народной дружины Людвигсбурга обычно играл главную роль.
Однако буря войны, всё усиливаясь, тем временем близилась. Французы с большими силами прорвались на эту сторону Рейна и подходили к Пфальцу и к вюртембергской границе. День и ночь гремели пушки.
Комментариев нет:
Отправить комментарий