Химик Штауденмайер и его друзья
Своеобразным, оригинальным человеком был тогда в Людвигсбурге химик Штауденмайер. Думаю, он родился в Марбахе; он переехал в Людвигсбург уже, когда мой отец ещё там служил. Много лет он прожил в Петербурге в качестве химика и адмиралтейского аптекаря. Его дом находился недалеко от суконной фабрики на Задней Дворцовой улице. Он был химиком до мозга костей и носил на лице почётную химическую отметину: в Петербурге, отливая из нового сплава литеры, он потерял один глаз. Это был худой мужчина среднего роста, его волосы, снежно-белые, хотя он тогда, наверно, был не старше пятидесяти, вились длинными локонами, а лицо было изрезано глубокими морщинами от времени, проведённого в размышлениях и труде. Он нажил состояние и сохранял его экономией и мелкими химическими работами (потому что никак не мог их бросить). У него не было детей. Его жена была литовка. При низком росте у неё было длинное туловище, и я часто говорил ей, что уличаю её в отсутствии ног. Она необыкновенно любила своего мужа, как и он её. Этот человек сделал несколько интересных открытий, особенно в технической химии, охотно демонстрировал их своим более близким знакомым, но всегда хранил в глубокой тайне способ их приготовления. То было время суррогатов, благоприятное для его исследовательского ума. Он создал суррогаты всех колониальных товаров, показывал их друзьям и угощал ими. У него мы ели превосходный сахар, извлечённый, однако, не из сахарного тростника, пили отличный кофе, только не из обычных кофейных зёрен; он раздавал ароматнейшие корицу и гвоздику, однако они были изготовлены им; он изобрёл и суррогат хинной коры, применявшийся самым успешным образом в больницах, особенно в Гамбурге. Тогда ему предлагали большие деньги за раскрытие способа производства этого суррогата хины, однако он не поддавался, а предпочитал присылать суррогат безвозмездно. Разнообразные минеральные воды и шипучие вина, которые он умел приготовлять быстро, ex tempore, всегда стояли у него наготове для друзей. Если у него допытывались, как он делает то или другое, его рот начинал складываться в плутовскую улыбку, а единственный голубой глаз косил и ярко сиял — но он хранил молчание.
Особенно мастерски он готовил различные тонкие уксусы, а также консервировал в этих кристальной прозрачности уксусах различные плоды, так что те сохраняли естественные цвет и форму, что сейчас встречается часто, но тогда было ещё тайной. Королевский стол заказывал их тогда только ему, хотя он жил в постоянных распрях со двором. Когда Штауденмайер устраивался в Людвигсбурге, мой отец принял в нём большое участие; уже поэтому тот всегда был приветлив и в свободные часы иногда приглашал меня, угощал своими суррогатами и много рассказывал о своей жизни в России, об изготовленных им препаратах, о химиках и врачах, с которыми общался. Чем ближе он меня узнавал, тем ясней становилось и ему, что я не гожусь для купеческих занятий и что при моём пристрастии к природе и наукам о ней мне следует изучать их в университете. Мне нравилось, когда он так говорил, но я дрожал и колебался, не видя для себя никакой возможности осуществить это.
Г-жа фон Гайсберг и её кошки
Неподалёку от дома химика жило ещё одно оригинальное существо; это была некая г-жа фон Гайсберг, урождённая Икскюль[*]. Она жила отдельно от мужа в компании множества кошек. У неё был подлинный кошачий монастырь, в котором она была аббатисой. Одевалась она в рясу, словно капуцин; вокруг туловища был обёрнут кушак, на котором висел длинный нож, волосы она остригла, а на голове носила, на мужской манер, белый колпак. Черты её лица были скорей мужскими, чем женскими. Её комната отапливалась большой русской печью, которую химик рекомендовал ей и для неё построил.
= = = = = = =
[*] Uexküll — немецкий дворянский род (с XIII в.) из Бременского архиепископства, расселившийся затем в Прибалтике, Швеции, Бадене и Вюртемберге. Род именуется по своему первому лену — латвийскому городу Икшкиле.
= = = = = = =
Возле этой печи, в комнате она готовила еду для себя и своих кошек и отрезала её длинным кухонным ножом. Если кошки слишком размножались, она пользовалась этим же ножом, чтобы отрезать головы избыточным котятам. В её комнате царил величайший беспорядок. Кухонная утварь, мебель и портреты стояли и лежали вперемешку. Бóльшую часть её комнаты занимала большая кровать с балдахином, так называемым «небом», на которой любимая кошка отдыхала со своим семейством и разрешалась от бремени. В окружении этой женщины и во всём её облике было нечто демоническое, ведьминское. В сопровождении большой процессии кошек, многие из которых скакали на задних лапах (так она их научила), она часто прогуливалась за своим домом, примыкавшим к дому химика. Там я часто тайком наблюдал за нею. Я слышал, как она общалась с ними на особом, похожем на кошачьи звуки языке и затем на лужайке кормила их валерьяной, после чего они демонстрировали самые удивительные позы и прыжки, а она как будто забавлялась и подражала им, прыгая похожим образом.
Эта картина всегда напоминала мне прелатшу с совиной головой из Маульбронна и рядом — процессию крыс, в лунном свете шествующих к монастырскому фонтану. Я видел в той и другой — в той, что с кошками, и той, что с крысами, — подлинные образы из сказок про ведьм. Когда потом эта женщина умерла в Штутгарте и её гроб принесли на кладбище, две её любимые кошки, спрятавшиеся под покровом возле хозяйки, выскочили из-под него и нырнули под надгробия.
Вблизи сада этой дамы у химика был сарайчик, в котором он расставлял свои уксусы; но он утверждал, что сарайчик следует перенести: каждый раз после того, как эта женщина проходила по саду с кошками, он-де замечал, что его уксусы потеряли прежнюю прозрачность, а зачастую, что они совсем испортились.
Г-н фон Икскюль
Лучшего мнения химик был о брате этой женщины. То был г-н фон Икскюль, часто навещавший его в компании художницы Симановиц. Ещё чаще я встречал этого, тоже очень оригинального, человека у моего старшего друга Конца. Если в дверь постучали с такой силой, что все вздрогнули, значит, наверняка явился г-н фон Икскюль. Он потерял слух и каждый раз стучал в дверь так сильно и так долго, чтобы, наконец, самому услышать. Этот человек употребил бóльшую часть своего солидного состояния на путешествия за художественными впечатлениями и коллекционирование сокровищ искусства, а именно, живописи и гравюр, а также на поддержку художников. В разное время и всё дольше он жил в Италии, в Риме, стал другом и меценатом всех немецких художников, находившихся тогда в Риме, в особенности из Вюртемберга, как то гениального Коха, Вэхтера[*], Шика и др. К его суждениям мир искусства прислушивался; ведь он благодаря такому общению с художниками и созерцанию произведений искусства самых разных школ, в особенности итальянских, превратился в знатока со вкусом и верным глазом. Он мастерски рассказывал о происшествиях.
= = = = = = =
[*] Эберхард Георг Фридрих фон Вэхтер (1762–1852) — выдающийся представитель немецкого классицизма, сын оберамтмана, как сам Кернер. Учился в Карловой школе в Штутгарте, затем занимался самообразованием, в 1785–1792 стажировался в Париже у Ж.-Б. Реньо, Ж.-Л. Давида, А.-Ж. Гро. После поездки в Италию переселился в Вену и работал как иллюстратор на издательство Котты. Главным произведением Вэхтера считается картина «Иов и его друзья» (1797–1824).
= = = = = = =
В жизнеописании старинного архитектора Шикхардта, сделанного Эберхардтом фон Геммингеном, которое Икскюль издал с предисловием своего друга Конца, содержится набросок истории развития изобразительного искусства в Вюртемберге со времён Шикхардта (1560) и до 1815 г., обнаруживающий его призвание к профессии искусствоведа. Его многосторонняя переписка с художниками и знатоками искусства его времени, как и другие примечательные рукописи, которые, по-видимому, ещё хранятся, запертые в чемодан, у одного из его наследников, безусловно, заслуживают просмотра и публикации.
Он был до того тугоух, что поговорить с ним можно было только через слуховую трубу. Однажды в моём присутствии химик прокричал в неё, вспомнив о выставленных в сарайчике уксусах: «Всё-таки не понимаю, как сестра такого любителя прекрасного может терпеть вокруг себя этих отвратительных кошек». — «Ах, — сказал тот, — каждый живёт по своей фантазии, и меня радует, если у человека есть хоть какая-то; ваши кошки, мой дорогой, — это бутылки с уксусом!» — «Да, — сказал химик, взглянув на меня, — были! но сейчас я с удовольствием разбил бы их все, в них больше нет счастья!»
Художница Симановитц и два других друга
Художница Симановитц[*] тоже принадлежала к оригинальным жительницам Людвигсбурга. Часто я встречал её у химика, особенно в то время, когда она в своей свободной, остроумной манере писала маслом портреты — его и его любимой Кэти (так звалась жена химика). Чувство прекрасного, разумеется, позволило ей изобразить химика не иначе, как в профиль, а именно с той стороны, с которой у него ещё оставался глаз.
= = = = = = =
[*] Кунигунда София Людовика Симановиц, урождённая Райхенбах (1759–1827) — дочь фельдшера (хирурга) Иеремии Фридриха Райхенбаха. Всю жизнь дружила с сестрой Шиллера Кристофиной, в замужестве Райнвальд. Братья и племянники Людовики отличились в Вюртемберге, одному племяннику, естествоиспытателю, было пожаловано дворянство. Путешествие в Париж оплатили ей герцог Карл Евгений и герцогиня Франциска фон Хоэнхайм. В 1791 г., вернувшись, Людовика вышла замуж за лейтенанта Франца Симановица, с которым была к тому времени помолвлена уже пять лет. В 1827 г. он умер, и Людовика сразу вслед за ним.
= = = = = = =
Но в этом глазу химика явственно проступала жизнь и его угасшего глаза, единственный глаз выражал столько жизни, что вы скоро переставали замечать отсутствие второго, поэтому я считал, что она могла бы спокойно изобразить его и анфас. В её картинах заключалась необыкновенная нежность, которой, однако, доставало и силы, и правды; это были характерные образы без рабского воспроизведения отдельных черт. Искусство живописи было этой женщине врождено, а не преподано. Благодаря интенсивному общению с художниками и многими превосходными людьми, которых ещё можно было отыскать в Академии Карла, а также благодаря нескольким путешествиям в Париж её искусство и научные знания росли.
Жуткие сцены французской революции она застала в Париже, где мой брат Георг, к которому относятся её процитированные выше слова, часто сопровождал и защищал её. Отец Шиллера был давним другом её отца, так что уже в раннем детстве она играла с Шиллером и разделила с ним его первые уроки. Она пользовалась также дружбой гениального художника Вэхтера. Наряду с этим искусством она исполняла обязанности заботливой, верной супруги славного, но всё время хворавшего человека и была самой рассудительной, притом самой скромной, хозяйкой. Её черты не были правильны, но привлекали выражавшимися в них умом, кротостью и благожелательностью.[сноска Кернера]
= = = = = = =
[сноска Кернера] Биографию этой художницы, а также подробный рассказ о её подруге Фосслер можно найти в книге «Людовика...» автора «Рождественской ёлки 1846 г.»
= = = = = = =
Сын одного фабриканта кож из Людвигсбурга, Йонатан Хельман был другом моего брата.
Он сам был дубильщиком и занимался этим ремеслом у своего отца умело и осмотрительно. При этом он, изучая языки, а также — самостоятельно — историю, политику и поэзию, развил в себе ясный разум, приобрёл необыкновенные познания и имел вес в глазах самых учёных мужей. Он был порядком старше меня, но принимал во мне искреннее участие. Часто я заставал его у Штауденмайера. «Сыновей долины» Вернера[*], тогда только что вышедших в свет, я получил при его посредничестве, как и странную книжку «Диа-на-сора» г-на фон Майера, остроумного человека, с которым я потом познакомился лично; что было для меня тем удивительней, что мой брат Карл особенно увлекался этим сочинением. У Хельмана и Штауденмайера я также встречал уже упомянутого доброго военного врача (впоследствии армейского врача) д-ра Константена. Они оба радовались моим научным увлечениям и сожалели, что я на суконной фабрике среди столь испорченных людей предаюсь убивающим ум занятиям.[сноска Кернера]
= = = = = = =
[*] Фридрих Людвиг Захария Вернер (1768–1823) — поэт и драматург, земляк Гофмана, мистик, масон. Драма «Сыновья долины» (1803–1804) рассказывает о роспуске ордена тамплиеров. Вернер общался с Гёте, и тот поставил в Ваймаре его трагедию «Ванда» (1808), а затем короткую трагедию «Двадцать четвёртое февраля». После трёх неудачных браков Вернер уехал в Рим и перешёл в католичество. Был посвящён в сан, служил в Каменце-Подольском. С 1819 г. жил в Вене.
[сноска Кернера] Хельман, впоследствии обосновавшийся как хозяин фабрики в Неккарштайнахе, отличился как член гессенской палаты.
= = = = = = =
О моих братьях и сёстрах в то время. Моя сестра Вильгельмина
Во время жизни на этой фабрике я лишился общества и моей дорогой сестры Вильгельмины, которая, выйдя замуж за пределами Людвигсбурга, вернулась в окрестности Маульбронна. Уже в монастыре Маульбронн дом моего отца часто посещал соседний священник, пастор Штайнбайс из Эльбронна. Это был человек с умом и чувством юмора. Своей внешностью он не мог покорить обыкновенную девушку; потому что уже в среднем возрасте серебряные волосы венком окружали его блестящую лысину, которую он шутя сравнивал с шлемом Мамбрина. При этом его лицо было сильно вытянуто, однако голубые глаза были полны ума, и его речи нельзя было слушать без удовольствия.
Он родился в 1762 г. в Файингене, в бюргерской семье, сделал по рекомендации тамошних духовных лиц обычную карьеру вюртембергского теолога, однако, выпущенный из Тюбингена, дольше всего проработал воспитателем в семье барона дю Бо дю Тиль[*] в Браунфельсе.
= = = = = = =
[*] Видимо, Штайнбайс работал на Фердинанда дю Тиль, офицера в армии герцога Брауншвейгского, и воспитывал его сына Карла Вильгельма Генриха дю Бо дю Тиль, с 1802 г. камергера герцога Дармштадтского, с 1821 г. министра иностранных дел и министра финансов, олицетворявшего реакцию в Гессен-Дармштадте. Во время революции 1848 г. герцогу пришлось уволить К. В. Г. — В пользу предположения говорит следующее: К. В. Г. родился в 1777 г. в Браунфельсе и умер в 1859 г. в Дармштадте; он посещал школу в Нешателе и Карлову школу в Штутгарте. Наконец, ниже Кернер упоминает, что один из мальчиков, которого воспитывал Штайнбайс, потом стал дармштадтским премьер-министром. Род дю Бо происходит из Нормандии. В начале XVIII в. дед К. В. Г. эмигрировал из Франции по конфессиональной причине.
= = = = = = =
Об этом г-не дю Тиль он говаривал:
«То был человек, который, если бы я вообще был способен усомниться в человеческой добродетели, уберёг бы меня от этого своей добродетелью.» Ему отдали на воспитание двух сыновей, один из которых — ныне здравствующий бывший дармштадтский премьер-министр дю Тиль. С ними он часто имел случай путешествовать по Германии, Швейцарии и Савойе, а также два года прожил с воспитанниками в Нешателе и четыре — в Штутгарте. Из Швейцарии и Штутгарта он продолжал переписываться с тёткой своих воспитанников, фройлайн фон Ассебург, на немецком и французском языках. Эти его письма полны живых описаний сцен природы и происшествий.
Этот человек уже в то время выразил желание получить мою сестру Вильгельмину в супруги, но её сердце как будто ещё было полно другой склонностью; затем вмешались обстоятельства. Теперь, когда спустя годы он в Людвигсбурге сделал ей предложение, она заключила с ним союз супружеской любви, о чём ни разу не пожалела. Чистота и сердце без единой тёмной складки были истинной сутью её супруга, почвой, на которой цвели светлый юмор и несгибаемая воля к жизни, привлекавшие к нему всех. Гуманность была принципом, по которому он действовал, в том числе как наставник своей паствы, и правило, которое он ей предписывал, гласило: «Если тебя обманут девяносто девять человек, от сотого опять жди добра». —
Его смерть стала красноречивым свидетельством для окружавших его близких, что человеческая наука не может достичь высшего и вечного, если ей не явится на подмогу свет с небес.
От этого брака родилось четыре девочки и двое сыновей, достойные дети славных родителей, причём старший сын отличился как металлург и механик.
Моя добрая мать в конце жизни перебралась к этому зятю, а именно, на его последнее место жительства — в Ильсфельд близ Хайльбронна, где давно покоится вместе с ним на одном и том же кладбище. Но смерть обоих пришлась не на мою юность, а случилась гораздо позже.
Удаление моей сестры Вильгельмины огорчало меня тем, что из всей родни я только с нею мог делиться своими поэтическими опытами, потому что в этом лишь она меня понимала. Она время от времени тоже пробовала силы в стихотворной речи (даже в самом преклонном возрасте), и поскольку я только что рассказал о смерти её мужа, то хочу привести стихотворение, которое после его смерти мне продиктовали моё религиозное чувство и её горе.
Комментариев нет:
Отправить комментарий