Патмос
Ландграфу Гомбургскому
1
Бог здесь,
И трудно он постижим.
Но всё ж, где угроза, там
Спасенье растёт.
Во тьме гнездятся
Орлы, и бесстрашно Альп
Сыны через пропасть шаг направляют свой
По лёгким мостам воздушным.
И, раз встают кругом
Вершины времён, и так близко
Родные томятся на
Горах разделённых,
Ты кроткую дай воду,
О крылья дай нам, чтоб с верной душой
Туда перейти и вспять возвратиться.
2
Сказал я — тут же гений,
Быстрей, чем я мог представить,
Меня в такие дали,
Куда и не чаял я попасть,
От дома унёс. На родине
Мне вслед тенистый лес
Сквозь сумрак мерцал
И лил ручьи с их печалью;
Я видел сплошь незнакомые страны;
Но скоро заблистала
Таинственно
В тумане златом навстречу
И, вырастая
Под поступью солнца,
В горах благоуханных
3
Открылась Азия — ослеплён,
Известного искал я: внове был мне вид
Дорог широких, по которым вниз
Идёт Пактол
В златом уборе с Тмола,
Где Тавр стоит и Мессогис,
Где сад наполнен цветами,
Безмолвный пламень; снежные шапки
Вершин от света цветут;
И, создан жизнью бессмертной,
Растёт вдоль стен недоступных
Издревле плющ, и держится на живых
Колоннах кедров и лавров
Торжественный зал,
Однажды Творцом возведённый.
4
Меж тем довольно путей без тени
Бежит во все концы
От Азии ворот через простор
Безвестных вод, но моряку
Все острова здесь знакомы.
Я знал, что Патмос —
Меж ними один из ближайших,
И сильно
Тогда захотел
Ступить на берег его,
Увидеть сумрачный грот.
Хоть не обилен,
Как Кипр, ключами Патмос,
Живёт не роскошно,
Как остальные,
5
Но в бедном доме рад
Гостям он однако,
И если
Судов разбитых или судеб
Жертвы, об отчизне,
О друге плача, к нему
Приходят, остров
Чужого слушать готов, и, откликаясь,
Все звуки нагретых рощ,
Песков текущих, почвы поля,
Дающей трещину, — слышат,
Как здесь горюет человек,
И все с любовью вторят ему. Лелеял
Он так любимца Бога —
Провидца, что в свои молодые дни
6
За Сыном шёл
Повсюду, счастливый, ведь Носитель Бурь
Любил в ученике его простую душу,
И ясно видел лик божества человек
Внимательный, за общим столом,
За таинством лозы с ним сидя в час
Вечерний, где Господь, огромной душою
Спокойно чуя смерть, её произнёс и с ней —
Любовь последнюю: ведь хотелось ему тогда
Сказать о добром побольше
И радостью развеять весь гнев, какой
Он встретил среди людей.
Ведь всё хорошо. Он умер. Много можно
Об этом сказать. Но ещё явился победитель
Друзьям и был всех радостней в конце.
7
Но смерклось, и печально
Они задумались; пусть
В душе великое у мужей лежало,
Но жизнь под солнцем они любили, ни лика
Господня, ни родины оставлять
Им не хотелось, и это
В них рдело, как жар в железе; с ними шла
Любимого тень неотступно.
И вот послал он
Им дух, и дом их вздрогнул,
И с громом бескрайним прокатилась
Гроза Господня
Над ними, когда герои смерти
В раздумьях тяжких, сойдясь, сидели —
8
Тут, на прощанье,
Опять явился он им.
Ведь солнца день тогда угас
И, царственный, переломил
Скипетр света, луч прямой,
Божественною болью объят,
Должно ведь повторяться
Всё в срок. Не стала бы добром
Задержка — грубый обрыв, неверность, дело
Людей, — а так у них отныне
Есть радость:
Средь ночи, их любящей, жить и открыто
Всегда в бесхитростном взоре нести
Премудрости бездны. И в глубинах
Гор зеленеют всё же образы жизни,
9
Но страшно, как во все концы
По свету Бог рассеивает живых.
Вот хоть своих друзей
Оставить, лиц их не видеть,
Уйти за горы туда одному,
Где дух небесный
Единогласно
Был узнан вдвойне; и не пророчеством, а въяве
За волосы их схватило свыше,
Когда внезапно
К ним Бог, уйти спешивший,
Оборотился,
Чтоб задержать его, они как нитью
Связались златой —
Клялись с пожатьем рук и зло называли —
10
Но если умер тот,
Кто всех роднее
Был красоте, был чудом её,
Тот, кто небесными был указан, если
Непостижимою загадкой друг для друга
Навеки стали люди,
Что жили вместе, вспоминая,
И не только песок и вётлы, но и
Святилища смывает и уносит,
И честь полубога
С его людьми Всевышний
Развеивает, и даже лик
Свой отвращает,
Чтоб нам теперь нигде
Не видеть, ни в небе, ни на земле зелёной,
Бессмертных: что это значит?
11
Посеявший так делает с плодом:
Взяв лопатой пшеницу,
Бросает через всё гумно к очищенной части.
Мякина падает ему под ноги,
Зерно летит до конца,
И не беда, что сколько-то его
Утратится при этом, угаснет
Живая речь, едва отзвучав,
Ведь Божья работа нашей подобна,
Творец не хочет сразу всего.
Да, есть металл в руднике,
А в Этне — горячая лава,
С таким богатством
Я мог бы образ похожий
Построить, чтоб на Христа посмотреть,
12
Но если б кто себя самого
Пришпорил, скорбные слова меня бы уязвимым
В пути застигли, изумив, и образ Бога
В себе создать решился раб —
Предстал мне раз во гневе зримо
Небесный царь, не чтоб я чем-то был, а чтобы
Учился. При доброте их всего ненавистней им,
Пока они правят, подделка, и тут уж
Людскому нет места между людьми.
Не их ведь власть, а судьба бессмертных
Решает, само собой их дело течёт,
Меняясь, и спешит завершиться.
Когда же ввысь возносится триумф
Небесный и, как солнце, звучит в устах
У сильных клич — победное имя Сына,
13
То знак, чтоб царственный посох стиха
Теперь до земли склонился.
Ведь низкого нет. Он будит мёртвых,
Добычей грубого ещё
Не ставших. Много робких глаз
Увидеть свет, однако,
Всё медлят. Они не могут
Цвести под ярким лучом,
Хоть в золотой узде их стремленья.
Но чуть на них,
Как будто дугой высокой
Бровей вселенских
Забыта, Писанья тихая мощь прольётся,
Им радостью станет пить
Спокойный взгляд благодати.
14
И раз небесным мил я,
Кажется мне, то насколько
Милее ты,
Ведь знаю: чтишь ты
Отцовскую волю
Предвечного. Знак его
Стоит на небе тихо
В раскатах грозы. И под ним всю жизнь мы проводим.
Ведь жив ещё Христос. Герои,
Все его сыновья, пришли, однако,
Его же святое Писанье
И молнию до сих пор
Наперебой дела Земли
Толкуют. Он всегда при них, Он здесь. Ведь от века замыслы свои
Все помнит он наперечёт.
15
Уже давным-давно
Из виду пропала небесных честь.
Чуть нам не руку направлять
И наше сердце
Насильно брать приходится им.
Ведь хочет жертвы каждый небесный,
Добром не кончится, если
Хоть одного обойти.
Земле, нашей матери, послужив,
Недавно солнцу послужить мы смогли,
Не думав, но рад всего сильней
Отец, владыка общий,
Хранимой верно твёрдой букве
И славным толкованьям сказанных слов.
Тем и жива немецкая песнь.
= = = = = = =
Пояснения
6 февраля 1803 г. друг Синклер сообщил Гёльдерлину, что передал своему государю, ландграфу Гомбургскому, экземпляр с посвящением, который тот «принял с большой благодарностью и радостью и рад будет видеть поэта в Гомбурге». Более поздние варианты стихотворения возникли предположительно летом и осенью 1803 г., ни один из них не был окончен. Впервые этот гимн вышел в «Альманахе муз» за 1808 г. барона Лео фон Зеккендорфа. Людвиг Ахим фон Арним, хотя из лучших побуждений, изуродовал «Патмос», напечатав его со множеством поправок и в строчку, как прозу (в приложении к «Прогулкам с Гёльдерлином», 1828, Berliner Conversationsblatt..., Nr. 31–34).
Но всё ж, где угроза, там Спасенье растёт / Wo aber Gefahr ist, wächst Das Rettende auch. Имеется в виду не только очевидный переносный смысл: возрастает, увеличивается, — но и скрытый прямой: спасение растёт в буквальном смысле, как целебная трава. Сравни 515dagegen ist kein Kraut gewachsen («против этого травка, т. е. противоядие, не выросла») в смысле «ничего не поделать».
Вариант зачина в последующих редакциях: Voll Güt ist; | keiner aber fasset | allein Gott / Как благ Он; | всё ж не вместит Бога | ничья мысль.
Первоначально планировалось 15 строф по 15 стихов, но в этой редакции в строфе 10 есть лишний стих.
Пактол в златом уборе: небольшая река в Лидии, берёт начало на горе Тмол, протекает мимо города Сарды. Плутарх называет Пактол златоносным; возможно, из этой реки взялись богатства Крёза. Страбон пишет, что ещё до начала первого века всё золото вычерпали. Золото якобы появилось в Пактоле, когда Мидас омыл в нём руки по совету Диониса, чтобы избавиться от проклятия. На дочери бога этой реки был женат Тантал, который пытался угостить богов мясом своего убитого сына.
Таурус: Тавр, горный хребет в Турции. Назван «Тельцом» по богам бури, которых символизировал Телец. Через Тавр по Киликийскому проходу была проложена военная дорога из Азии в Сирию.
Мессогис: горы, с юга ограничивающие Лидию. Соединяются с Тавром.
Кипр на самом деле вовсе не богат источниками пресной воды.
Но страшно, как во все концы по свету Бог рассеивает живых: собственный опыт работы в Швейцарии и Франции с пешим путешествием туда через горы.
За волосы их схватило свыше: Езекииль 8, 1–3: «И простёр Он как бы руку, и взял меня за волоса головы моей, и поднял меня дух между землёю и небом, и принёс меня в видениях Божиих в Иерусалим ко входу внутренних ворот, обращённых к северу, где поставлен был идол ревности, возбуждающий ревнование». Важно ещё, что рука перенесла пророка в другой город (см. начало повествования во второй строфе: ангел схватил и унёс).
Что это значит? Шестнадцатый, лишний стих появляется только в этой строфе, причём он содержит дословно тот же вопрос, что в конце третьей строфы 2-й редакции «Мнемозины» (см. с. 84).
Гумно и лопата: от Матфея, 3:12: «...лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Своё и соберёт пшеницу Свою в житницу, а солому сожжёт огнем неугасимым». При обмолоте зерно очищается от соломы. Затем лопатой подбрасывают зерно, мякина (плевел) улетает, зерно падает близко. Здесь описан другой способ, не зависящий от ветра: зерно, как более тяжёлое, получает значительное ускорение и улетает далеко («до конца»), плевел падает к ногам крестьянина.
Я мог бы образ похожий построить...: заметно сходство конца 11-й и 12-й строфы «Патмоса» с третьей строфой «Мнемозины», где, как в Allegretto Десятой симфонии Шостаковича, у идущего в одиночестве появляется спутник, частичный двойник, как будто человек начинает отражаться в зеркале безлюдья, когда оно достигло идеальной гладкости (английский рожок присоединяется к гобою); именно в этом месте «Мнемозины» возникают крест (символ Христа) и фигура was ist dies / «что это значит», которой завершается десятая строфа беловой редакции «Патмоса»:
...da ging
Vom Kreuze redend, das
Gesetzt ist unterwegs einmal
Gestorbenen, auf der schroffen Straß
Ein Wandersmann mit
Dem andern, aber was ist dies?
(...там проходил,
Беседуя про крест,
Погибшим некогда в пути
Поставленный, по крутой тропе
Какой-то странник
С другим, а что это значит?)
Таким образом, в начале строфы 12 «не-я» есть вариант «я», отдельное умонастроение, которое я в себе наблюдаю и с которым не могу отождествиться, потому что не согласен с ним полностью — но оно меня захватывает или может захватить, если я не остерегусь, потому что в нём есть понятный и насущный для меня резон. Следует обратить внимание на обстоятельства «нападения»: «я» в пути, поэтому одиноко и беззащитно. В начале девятой строфы мучительно проступила память автора о его недавних странствиях; ушедший далеко от дома, оторванный от родных и друзей уязвим. В строфе 12 показано, что с ним может случиться.
Конец строфы 11 и начало строфы 12 сопоставляют близкие явления, чтобы показать разницу между ними: одно дело изображение, другое — подражание. Строфа 11 кончается прикидкой, как можно изобразить Христа пластически (что говорящий признаёт осуществимым и не осуждает), а строфа 12 начинается предостережением от попытки уподобиться Христу, слепив его из себя. Первый стих строфы 12 подчёркивает: «Но если кто себя самого» / Wenn aber einer spornte sich selbst — то есть возьмёт в качестве материала не огонь и железо, а себя.
В строфе 6 «Праздника мира» сказано:
Und es lehret Gestirn dich, das
Vor Augen dir ist, doch nimmer kannst du ihm gleichen.
(И светило глазам твоим
Пример подаёт, но с ним тебе не сравниться.)
Аналог в 12-й строфе «Патмоса»:
Im Zorne sichtbar sah’ ich einmal
Des Himmels Herrn, nicht, daß ich seyn sollt etwas, sondern
Zu lernen.
(Предстал мне раз во гневе зримо
Небесный царь, не чтоб я чем-то был, а чтобы
Учился.)
Великие вещи существуют не для того, чтобы пробовать им уподобиться, хотя можно и полезно поучиться через их постижение. Художник может, изучив нечто великое, изобразить его, но не стать им.
Царственный посох стиха: в старину палкой (Stab) называли меру длины, разную в разных регионах. В толковом словаре Я. и В. Гриммов (1854–1861) сказано, что в то время она ещё употреблялась в Южной Германии и составляла два локтя или четыре фута. Поэтому Гёльдерлину могло быть знакомо слово Stab как мера / Maß. Стихотворный размер по-немецки называется Silbenmaß (слоговая мера), буква — Buchstab (палка из бука). Stabreim / палочной рифмой называется традиционный германский аллитерационный стих. См. в последней строфе «Патмоса» выражение der feste Buchstab / «твёрдая буква»: переносное значение подкрепляется прямым. Итак, «посох стиха» / Stab des Gesanges — ритмическое правило и твёрдая мера речи.
