Рильке. Четвёртая Дуинская элегия

(O Bäume Lebens, o wann winterlich...)

Деревья жизни, о, когда зима!
Мы не едины. Лишены чутья
птиц перелётных. Поздно, невпопад,
вдруг ветру навязавшись, прочь летим
и сыплемся на безучастный пруд.
В сознанье нашем рядом цвет и тлен.
А где-то ещё ходят львы, не зная,
пока величье длится, о бессилье.
Но мы, где разумеем лишь одно,
уж чуем вклад другого. Врождена нам
вражда. Встречают острые края
друг в друге те, что вместе обрести
простор, охоту, родину хотели.
Нам, чтобы миг нарисовать, грунтуют
фон противоположным, шаг за шагом,
ради наглядности; ведь с нами очень
отчётливы. Не контур чувств
мы знаем, а лишь внешнее давленье.
Кто не сидел, дрожа, пред сценой сердца?
Вот занавес взвился: сюжет — прощанье.
Легко понять. Вот сад знакомый; ветер
его колышет. Тут танцор выходит;
не тот. Довольно! Как бы ни порхал он,
переодет он, станет гражданином
и через чёрный ход пройдёт в квартиру.

Я не хочу полупорожних масок;
лучше уж куклу. Полную. Хочу
стерпеть шарниры, нити и её
лицо-витрину: весь я перед ней.
И пусть погаснет рампа, и пусть мне:
“конец” — объявят, пусть со сцены серый
повеет пустотою ветерок,
пусть ни один из тихих моих предков
со мною рядом не сидит — ни дама,
ни мальчик кареглазый и косой:
останусь всё ж. Смотреть всегда ведь можно.
Я прав? Ты, что вокруг меня столь горький
вкус жизни ощущал, снимая пробу,
отец, всё проверяя первый мутный
навар необходимости моей,
пока я рос, и, привкусом чужого
грядущего захвачен, изучал мой
взгляд с поволокой, – ты, отец, с тех пор,
как мёртв, внутри меня боишься часто,
в моей надежде; безмятежность мёртвых,
миры из безмятежности, за малость
судьбы моей отдав, скажи – ведь прав я?

Я прав? — любившие меня за первый
начаток чувства к вам, что постоянно
я оставлял: из-за любви моей
к пространству ваших лиц оно вливалось
в пространство космоса, где вас уж нет... :
когда готов пред сценой ждать я куклу, —
нет, полностью туда вглядеться, чтобы
моё гляденье уравнять явился
на сцену ангел и за нити взялся.
Ангел и кукла: вот тогда спектакль.
Соединится, что мы постоянно,
живя, раздваиваем. И тогда
сезоны наши образуют целый
круг превращений; и тогда над нами
сыграет ангел. Видишь ли, пред смертью
до нас доходит, вероятно, сколько
во всём, чем здесь мы заняты, предлога.
Всё — не оно само. О наше детство,
часы, когда за образами больше,
чем прошлое, а перед нами было
не будущее. Правда, торопились
порой взрослеть, отчасти тем в угоду,
кому уже лишь взрослость и осталась.
Но, в нашей отделённости, текущим
довольны были мы и в промежутке
стояли между миром и игрой,
на месте том, что было изначально
устроено для чистого движенья.

Кто так стоящее дитя покажет?
В созвездие поместит, в руки даст
мерило отстоянья? Смерть ребёнка
кто слепит из черствеющего хлеба
или во рту оставит серединкой
от яблока прекрасного? ...... Убийц
легко усвоить. Только это: смерть,
всю смерть, ещё до жизни содержать
так нежно и при этом не сердиться, —
невыразимо.