Гёльдерлин. Избранное

Гёльдерлин. Цитаты из романа «Гиперион»

Я пытался купить жемчуг у нищих, которые оказались бедней меня — так бедны, так погружены в свою нищету, что не знали, насколько бедны, и очень нравились себе в лохмотьях, которыми обвешались.

* * *

Великие дела, не воспринятые достойным народом, — не более, чем мощный удар в тупой лоб.

* * *

Ведь всё происходит по желанию, и всё кончается миром.

* * *

Даже самое возвышенное Ничто порождает лишь Ничто.

* * *

Счастлив тот, кому радует и укрепляет сердце его цветущее Отечество! А меня словно бросают в болото, словно заколачивают надо мной крышку гроба, когда напоминают мне о моём, и если кто-нибудь называет меня греком, всякий раз меня словно душит собачий ошейник.

* * *

...И научился любить и почитать священным всё, что слишком хорошо для господства над ним...

Гёльдерлин. Смерть Эмпедокла. Вторая редакция: Мекад и Гермократ

Первый акт, первая сцена

Мекад
Народ с ума сошёл, ты слышишь?

Гермократ
Они его хватились.

Мекад
Власть его
Над ними велика.

Гермократ
Я знаю: как солома
Воспламеняется народ.

Мекад
Когда один так двигает толпу, то будто
Зевс целый лес зажёг,
Страшнее даже.

Гермократ
Вот потому повязку на глаза
Кладём мы людям, чтоб они
Вбирали свет не слишком жадно.
Открыться не должно
Божественное им.
И не должно их сердце
Живое обрести.
Ты знаешь древних,
Так называемых любимцев неба?
Они свою грудь
Питали силами мира,
И ввысь смотревшим было
Бессмертное близко,
И гордых голов
Они не склоняли,
Ничто устоять не могло
С могучими рядом — всё
Пред ними преображалось.

Мекад
А он?

Гермократ
Избыточная власть
Его произошла
От близости с богами.
Его слова звучат
Народу, как с Олимпа;
Благодарят
Они его за то,
Что он огонь небес
Украл и выдал смертным.

Мекад
И больше ничего
Знать не хотят,
Он им и царь, и бог.
Мол, Аполлон построил
Троянцам город, но лучше,
Когда идти по жизни
Великий муж помогает.
И много несуразного ещё
Они о нём говорят,
Закон, нужда, обычай
Им не указ. Народ наш стал
Блуждающей звездой,
Боюсь, то знак, что скоро
Свершатся вещи, втайне
Задуманные им.

Гермократ
Спокойствие, Мекад!
Не выйдет у него.

Мекад
Могущественней ты?

Гермократ
Сильнее сильных,
Кто понимает их.
А этот редкий человек
Изучен мной;
Он с детства избалован,
Его собьёт любой пустяк;
И он поплатится за то,
Что смертных чересчур любил.

Мекад
И сам я чую —
Ему не долго верховодить,
Но вдруг успеет он
Добиться своего перед паденьем?

Гермократ
Он пасть уже успел.

Мекад
Как так?

Гермократ
Не ясно разве? Сбили
С пути высокий дух, кто духом нищи,
Слепцы — того, кто обольстил их.
Он душу бросил под ноги народу,
Он выдал подлым милости богов,
Но наказали мёртвые сердца
Глупца в ответ пустым, глумливым эхом.
И сколько-то он это выносил,
Он горевал покорно,
Не знал, в чём дело; всё сильней
Пьянел народ; они, дрожа,
Словам внимали, от которых
В смятенье приходил он сам,
И говорили: так мы
Богов не слышим! Имена, каких
Не повторю, рабы тогда давали
Скорбящему и гордому. И вот
От жажды яд бедняга выпил:
Не мог ни оставаться при своём,
Ни равного найти, так дал себя
Утешить исступлённым поклоненьем,
Стал равен им, пустым и суеверным;
Он силу потерял,
Теперь в ночи беспомощно блуждает,
А мы ему поможем.

Мекад
Ты так уверен?

Гермократ
Его я знаю.

Мекад
Мне вспомнилось одно его реченье
Надменное, когда в последний раз
Он на агоре был. Что там народ
Ему сказал, не знаю: позже
Пришёл я, далеко стоял; меня,
Ответил он, вы чтите справедливо;
Нема природа,
И солнце, воздух и земля, и дети их
Друг другу чужды,
И в одиночестве живут, как будто
Они никто друг другу.
Пускай, не скудея божественным духом,
Бессмертные силы мира
Гуляют вокруг
Жизней других,
Недолговечных,
Но смертные все
Посеяны в лоне богов
Дичками на дикой земле
И скудно питаются; мёртвой
Казалась бы почва, но в ней один
Жизнь будит, над нею трудясь,
И это поле — моё. Во мне
Сливаются сила с душой,
С богами — смертные.
И вечные силы растущее сердце
Теплей обнимают, и люди от их
Свободы мощней расцветают, и поле
Не дремлет! Ведь я
Свожу воедино чужое,
Неведомое называю,
И любовь живущих я вверх и вниз
Несу: чего одному не хватает,
Даю от другого ему,
Одушевляя, связую
И медлящий мир обновляю,
Никому и всем я подобен.
Вот что сказал надменный.

Гермократ
И это ещё что. Похуже вещи
В нём дремлют. Знаю я его и знаю их,
Блаженных баловней небес,
Что чувствуют лишь собственную душу.
Вспугнёт её мгновенье — а они
Нежны, их повредить легко, — навек
Прощай покой, им век метаться
От жгучей раны, сердцу их кипеть
Неизлечимо. Вот и он!
Как будто тих, но жаждет стать тираном
С тех пор, как он народом недоволен;
Он или мы! Беды не будет, если
Мы им пожертвуем: он обречён
И так.

Мекад
Не зли его! Не открывай пути
Его огню — пускай умрёт под спудом.
Не надо повода ему давать,
Ведь без него грешить надменный сможет
Словами только, дураком помрёт
И сильно нам не навредит. Противник
Достойный сделает его опасным:
Он тут-то мощь свою и ощутит.

Гермократ
И он, и всё тебя страшит, бедняга!

Мекад
Раскаиваться просто не хочу
И лучше пощажу, что можно. Жрец
В том не нуждается: он знает всё,
Он свят и всё способен освятить.

Гермократ
Пойми меня сначала, несмышлёныш,
Потом злословь. Сказал я: этот муж
Пасть обречён; а то скорей, чем ты,
Его я пощадил бы. Он ведь ближе
Мне, чем тебе. Но уясни:
Богоподобный дух у человека
Меча с огнём опасней, если он
Молчать и тайну сохранять свою
Не может. В глубине своей покоясь,
Давая только то, в чём есть нужда,
Он благотворен; вырвавшись на волю,
Он — разрушительный пожар.
Долой того, кто обнажает душу
С её богами и дерзает
Невыразимое сказать, своё
Опасное добро, как воду, всюду
И льёт, и расточает — это хуже
Убийства; и ещё ты за него
Вступаешься? Одумайся! Судьбу
Свою он выбрал сам, и пусть
Живёт и сгинет так в стыде и муках каждый,
Всё спутавший — богов разоблачивший
И силы тайные
Посмевший выдать людям!
Долой его!

Мекад
Так велика цена за то, что он
Всё лучшее охотно отдал смертным?

Гермократ
Пусть так, а всё ж не избежит он Немезиды:
Пусть говорит красиво, пусть
Стыдливо-замкнутую жизнь позорит,
Пусть тащит золото из недр на свет.
Пусть пользуется тем, что не для нужд
Людских сотворено — на этом первый
Он погорит, и разве ум ему
Уже не помутило это,
И нежная душа среди народа
Не одичала разве у него?
Как самодержцем стал он, тот, кто всем
Всегда делился прежде? Добрый малый
Переродился в наглеца: он смотрит
Теперь и на богов, и на людей,
Как кукловод на кукол.

Мекад
Ты, жрец, ужасное сказал, но прав,
Сдаётся мне. Да будет так!
Я твой. Но как к нему нам подступиться?
Да, и великих осудить легко.
А вот взять верх над тем, кто верховодит,
Кто направляет толпы, как колдун,
И властвует над ними — это дело
Иное, мне сдаётся, Гермократ.

Гермократ
Непрочно колдовство его, сынок,
И он нам сильно облегчил задачу.
В удачный миг сменила направленье
Его досада: гордый ум теперь
С собой враждует в тихом возмущенье,
Не властью, а своим паденьем занят,
Назад глядит и ищет жизнь
Утраченную, ищет бога —
Того, что с болтовнёй
Его покинул.
Народ мне собери; я обвиню
И прокляну его, кумиру своему
Пусть ужаснутся, пусть его
В безлюдье выгонят, пусть там
Весь век свой отбывает наказанье
За то, что смертным больше возвестил,
Чем следует.

Мекад
Но в чём его ты обвинишь?

Гермократ
Тех слов, что ты мне передал,
Достаточно.

Мекад
Как этим слабым обвиненьем
Любовь народа у него отнять?

Гермократ
В свой час любое обвиненье сильно,
И это — не пустяк.

Мекад
Да обвини его ты хоть в убийстве,
Им нипочём.

Гермократ
Вот именно! Простят, с их суеверьем,
Проступок явный, но ужасен им
Покажется незримый грех!
Он поразит их взоры и на глупых
Подействует.

Мекад
Не так-то просто будет отвратить
Тебе их сердце от него! Он мил им!

Гермократ
Им мил? Конечно! Лакомятся им,
Пока сияет и пока цветёт он.
А что им делать с ним, когда
Он помрачится, оскудеет? Нет
Ни пользы больше им, ни развлеченья
На сжатом поле. Брошено оно,
И, как хотят, гуляют по нему
И непогода, и тропинки наши.

Мекад
Ты только возмути его! Попробуй!

Гермократ
Надеюсь, он терпение проявит.

Мекад
Тогда их терпеливый покорит!

Гермократ
Отнюдь!

Мекад
Ты не считаешься ни с чем,
Себя, меня, его и всех погубишь.

Гермократ
Все грёзы и все грозы
Людские почитаю я ничем!
Хотят богами быть, себе кадят,
И это длится сколько-то. Боишься,
Что их страдалец покорит терпеньем?
Восстанут дурни на него,
В страдании его увидев признак
Обмана, за который им платить
Придётся дорого, и отблагодарят
Безжалостно того за слабость,
Кого так обожали прежде;
И поделом ему — зачем связался
Он с ними?

Мекад
Не нравится мне это дело, жрец!

Гермократ
Доверься мне и нужного не бойся.

Мекад
Вот он идёт. Ищи себя,
Заблудший дух! Сейчас всего лишишься.

Гермократ
Оставь его! Пойдём!

Гёльдерлин. Смерть Эмпедокла. Аналогичные сцены в разных редакциях

Монолог Эмпедокла в саду

1. Первая редакция, первый акт, третья сцена

Ты в тишь мою сошёл неслышным шагом,
Меня в потёмках грота отыскал,
Приветливый! Ты не пришёл нежданно,
Издалека я слышал над землёй,
Как возвращался ты, прекрасный день,
И чуял вас, мне родственные силы
Эфира, вас, проворные! И вновь
Вы с вашим счастьем, вашим постоянством,
Деревья сада, рядом! Между тем
Вы подросли, и день за днём вас, скромных,
Поил родник небес, эфир на вас,
Цветущих, сыпал искры жизни, чтобы
Вы дали плод. —
Природа добрая! ты у меня
Перед глазами; что же, больше друга
Любимого не узнаёшь теперь?
Жреца, что рад был лить на твой алтарь
Живую песнь, как жертвенную кровь?

Клянусь священными ключами, где
Тихонько собирается вода,
Где оживает жаждущий в жару!
Во мне вы собирались, струи жизни
Из сердцевины мира, и ко мне
Пить приходили люди — вот я высох,
Теперь не будут рады никогда
Мне смертные — один остался? Ночь
Здесь, наверху, и днём теперь? Беда!
Кто видел выше, чем способен глаз,
Теперь ослеп и ощупью ползёт —
О где вы, боги? бросили меня
Вы нищим, это сердце, что, любя,
Угадывало вас, изгнали вниз,
В позорно тесные оковы ввергли
Его, несотворённое, ничьё,
Свободное? И что же, мне терпеть,
Как в Тартаре на каторге бессрочной
Запуганные терпят слабаки?
Себя я знаю: своего добьюсь!
Я вырвусь на простор! И рассветёт!
Всё, хватит! Я же горд, не стану пыль
Я целовать на этой тропке, где
Шагал во сне прекрасном — всё прошло!
Я был любим, любим, о боги, вами,
Узнал и знал вас, с вами я творил,
Вас замечал в движениях души,
Так жили вы во мне — о нет! то был
Не сон, и в этом сердце я тебя,
Эфир покойный, чувствовал! когда
Мне душу ранили ошибки смертных,
Дышал ты, исцеляя, на неё,
Всепримиряющий! И наблюдали
Твои дела божественные, свет
Всё раскрывающий, мои глаза!
И всех вас, остальные, в вечной мощи —
О, тень! Всё миновало — не скрывай,
Тантал-бедняга, от себя, что сам ты
В том виноват: алтарь ты осквернил
И с наглой гордостью союз прекрасный
Разрушил, горемыка! Раз в тебе,
Любя, себя забыли духи мира,
Дурак корыстный, ты вообразил,
Что в рабство отдались они тебе,
Что силы неба, добрые, тебе
Не рассуждая служат, как рабы!
И мстителя не будет? Должен сам
Я в эту душу звать позор с проклятьем?
И кто-то лучший не придёт сорвать
С меня венок и волосы мне срезать,
Как лысому провидцу —

2. Вторая редакция, первый акт, вторая сцена

Ты в тишь мою сошёл неслышным шагом,
В потёмках грота ты меня отыскал,
Приветливый! нежданным не был ты,
Я издали слышал твоё возвращенье
И действие твоё, прекрасный день,
И вас, мне родные силы эфира,
Проворные! И снова вы рядом,
В моём саду деревья, как всегда
Счастливые, надёжные! Росли,
Покоясь, вы, и светом каждый день
Родник небес поил вас, скромных, сеял
Эфир вам искры жизни в кроны
Цветущие, чтоб плод вы принесли.
Природа добрая! ты у меня
Перед глазами; что же, друга
Любимого не узнаёшь ты больше?
Жреца, что рад был лить на твой алтарь,
Как жертвенную кровь, живую песню?

Священными ключами
Клянусь, где стекаются воды
Из жил земных
И в жаркий день
Нам утоляют жажду!
В меня, источники жизни, вы
Стекались из мира глубин
Когда-то, и ко мне
Попить сходились люди — а теперь?
Иссох? и одинок?
И даже днём снаружи ночь? И тот,
Кто видел выше, чем способен глаз,
Теперь ослеп и ощупью ползёт?
О где вы, боги?
Беда! Зачем
Оставили меня
Вы нищим, сердце,
Что вас, любя, ловило,
Зачем изгнали вниз,
В позорно-тесные ввергли оковы
Его, свободное и ничьё,
Несотворённое? Теперь ему
Скитаться, баловню, кто часто
Со всем живым делил блаженно жизнь
Во времена прекрасные, святые,
Кто сердцем мира чувствовал себя
И царственных его начал — так что же,
Уйти он должен с проклятой душой?
Друзей лишённый, он, кто другом был
Богам? ничтожеству и ночи
Своим предаться, то, что нестерпимо,
Терпеть, как в Тартаре слабак забитый
На каторге бессрочной. Значит, я
Вниз изгнан? Ни за что?
Ха! Есть такое, что отнять
Вы не смогли! Глупец! всё тот же ты,
Что ж чудится тебе, что стал ты слаб?
Ещё лишь раз вокруг меня
Пусть будет жизнь, я так хочу! лишь раз.
Проклятье или благодать! Смиренный,
Не заблуждайся: сила при тебе!
Я вырвусь на простор, и станет мне
Светло от собственного света!
Дух, бедный пленник! ощутишь
Себя богатым, вольным и великим
В своих владеньях —
И одиноким! снова одиноким?

Один! один! один!
И никогда
Вас, боги, больше
Не обрету,
И не вернусь в твою жизнь,
Тобою презираемый, природа!
Увы, я сам тебя
Презрел высокомерно,
А ты ведь, нежная, воскресила от сна
Меня, согрев своими крылами!
Ты глупого, есть не умевшего,
Умильно к своему нектару
Подманила, чтоб он попил,
И вырос, и процвёл, а потом,
Окрепнув и опьянев,
Над тобой в глаза насмеялся —
О дух, ты, как Сатурн, взрастил
Себе врага, но твой Юпитер
Слабее и наглей того. Ведь он
Тебя способен лишь злословить, —
И мститель не придёт? Я должен сам
Себя проклясть и высмеять? И тут
Я одинок?

Монолог Эмпедокла о возвращении к богам

Первая редакция, второй акт, шестая сцена

Ха! О Юпитер
Освободитель! Близится мой час,
Из пропасти уже вечерний ветер
Несёт мне весть любовную от ночи
Моей. Свершается! Созрело! Бейся,
О сердце, волны подними свои,
Дух над тобой звездою засиял,
Пока бездомных облаков гряда,
Непостоянная, проходит мимо.
О что со мной? Я удивлён, как будто
Жить только начинаю: всё вокруг
Другое, лишь сейчас я начал быть —
Так оттого в покое кротком часто
Накатывала на тебя тоска?
И потому легко тебе жилось,
Что ты все радости преодоленья
В одно деянье соберёшь в конце?
Иду. А смерть? лишь шаг во тьму, один,
Но вы, мои глаза, хотите видеть!
Услужливые, кончилось служенье!
Теперь на время голову мою
Ночь осенит. Но радостно бежит
Огонь из сердца смелого. Желанье
Ужасное! Что? вспыхнула во мне
Жизнь под конец, воспламенясь от смерти?
Кипящий кубок ужаса, природа,
Ты протянула мне, чтобы певец
Испил последнего восторга! Этим
Доволен я, свой жертвенник ищу,
И только. Хорошо мне. Коромысло
Ириды, где вода, упав, взлетает
И облаком серебряным висит!
Похожа эта радость на тебя.

Третья редакция, первый акт, первая сцена

Из туч тягучих вас зову взглянуть
На поле, жаркие лучи полудня,
Вас, зрелые, чтобы по вам узнать
Ещё один день жизни; потому что
Теперь иначе всё! прошла, прошла
Тоска людская! И как будто крылья
Вдруг выросли — так хорошо, легко
В горах; живу я весело, в достатке,
Привольно здесь, где, духом до краёв
Наполнив кубок огненный, его
В венке цветов, взращённых им, радушно
Протягивает мне отец-вулкан.
И вот, когда торжественно проснулась
Подземная гроза, рванулась ввысь
За радостью, к престолу облаков,
К родному громовержцу — с ней моё
Орлом взлетает сердце и поёт.
Вот уж не думал, что другая жизнь,
Цветущая, меня в изгнанье ждёт,
Когда меня с позором выгнал царь,
Мой брат, из города. Ах, он не знал,
Разумник, что за счастье мне готовил,
От уз людских меня освободив
И объявив ничьим, как птица в небе.
Вот почему сумел он! И народ,
Мой прежде, брань с издёвкой обратил
Против моей души, и, ополчась,
Прогнал меня, и не напрасно смех
Многоголосый у меня в ушах,
Холодный, всё звенел, пока мечтатель
Безмозглый уходил от них в слезах.
Клянусь судьёй подземным! Поделом.
И впрок пошло: больного лечит яд,
А грех один карает грех другой.
Грешил я много с юных лет: людей
Я человечно не любил, а лишь
Служил им слепо, как огонь с водой,
Вот и они со мною обошлись
Не по-людски — и осквернили мне
Лицо моё, и повели себя
Со мною, как с тобой, природа! Вновь,
Всё выносящая, я твой, я твой,
Вновь брезжит наша прежняя любовь,
И ты меня зовёшь, влечёшь всё ближе.
Забвенье! я плыву, блаженный парус,
От берега, волною жизнь уносит
меня сама собой,
А если волны вырастут, и мать
Меня обнять захочет — о, чего,
Чего же мне бояться? Да, других
Пугает это. Потому что, смерть,
Мне так знакомая, ведь это ты,
Волшебный страшный пламень! Тихо ты
Живёшь и тут, и там, себя самой
Боишься и бежишь, душа живого!
Ожив, ты мне открылась, от меня
Не спрячешься ты больше, дух — ты пойман
И понят мною, ведь не страшно мне.
Я умереть хочу. И в этом прав.
Ха! боги, словно солнце здесь встаёт,
И с шумом древний гнев внизу пронёсся.
Вниз, мысли-плакальщицы, вниз! Тебя
Мне, сердце хлопотливое, не надо!
Сомненьям здесь не место больше. Бог
Зовёт —

Гёльдерлин. Рейн (элегия), строфы 4 и 5

4.
Загадка — чей чист исток. Даже песнь
Приоткрыть её вряд ли вправе. Ведь
Как ты начал, так ты продолжишь:
Пусть много могут нужда
С воспитаньем — всех сильнее
Рожденье и луч,
Что в глаза взглянул
Новорождённому первым.
Но, чтоб оставаться
Всю жизнь свободным,
Желаньям следовать лишь своим —
Кто так же, как Рейн, сошёл
Сюда с благодатных высот,
Подобно ему, рождён был
Лоном священным для счастья?

5.
И он о счастье поёт.
Не любит, как дети другие,
В пелёнках плакать; когда же
Впервые к нему берега,
От жажды кривясь, подползают,
Желая обвить и сжать,
Чтоб беззаботного век
Держать и хранить в своей пасти —
Он рвёт этих змей со смехом,
С добычей несётся стремглав;
Где не встретит большего, кто
Наполнить и обуздать
Его бы смог — сам молнией он
Прорежет землю; и лес влюблённо за ним
Скользит, и вдогонку ныряют горные склоны.

Гёльдерлин. Моё достояние

Алкеева строфа

Покоится, исполнясь, осенний день,
Прозрачна гроздь и рдеет плодами сад,
Пускай уже на землю много,
Ей в благодарность, цветов упало.

Кругом в полях, куда я хожу гулять
По тихой тропке, людям довольным их
Добро, созревшее обильно,
Много приятной сулит работы.

На хлопотливых ласково смотрит свет
Сквозь их деревья с неба, чтоб разделить
Теперь их радость, ведь не только
Руки людей урожай взрастили.

И мне сияешь ты, золотой; и ты
Повеял на меня, словно радость мне
Вновь возвещаешь, и со мною,
Ветер, играешь, как со счастливым?

Таким я прежде был; но недолог век
У безмятежности, как у роз, и мне
О том напоминают часто
Звёзды, что здесь доцветать остались.

Блажен, кто мирно с доброй женой живёт
В своих стенах и в славной родной стране:
Над прочной почвой человеку
Радостней небо его сияет.

Ведь нужен грунт душе для её корней,
Чтоб не истлеть в скитаниях, и дано
Нам, бедным смертным, при дневном лишь
Свете ходить по земле священной.

Ах, слишком мощно вы, небеса, к себе
Меня влечёте; в бурю и в ясный день
Во мне сменяются, пылая,
В вечном движении ваши силы.

Но дайте тихо вновь по тропе пройти
Мне в лес, который смертью своей златой
Листва украсила — пусть так же
Память сегодня меня венчает.

А чтобы сердцу и моему нашлось,
Как остальным, надёжное место здесь,
И прочь из жизни не стремилась
Дальше душа моя бесприютно,

Ты, песня! стань мне садом родным, чтоб я
С заботой и любовью тебя растил
И под нетленными цветами
Жил бы тобою, дарящей счастье,

Беспечно, простодушно, пока вдали
Шумит изменчивый океан времён
Волнами мощными, а солнце
Тихое труд мой приумножает.

Прошу, о силы неба! как смертным всем,
Благословите мне достояние
Моё, и пусть не слишком скоро
Нить сновиденья прервёт мне Парка.

Ответ на это стихотворение — «Палинодия», см. в этом блоге под 05.05.2017.

Гёльдерлин. Палинодия (восстановленная)

Алкеева строфа

Зачем, земля! забрезжила зелень вновь
Твоя вокруг? Зачем, ветерок, меня
Ты вдруг, как некогда, дыханьем
Тронул и в кронах шурша укрылся?

Зачем будить мне душу и ворошить
Прошедшее? Родные, не стоит прах
Угасшей радости тревожить,
Словно в насмешку. Летите, боги,

Судьбой не омрачённые, мимо, прочь,
Цветите, юные, над старением
Людским; а если среди смертных
Вам захотелось побыть, то много

Красавиц и героев для вас цветёт
Младых — играет краше заря на их
Счастливых лицах, чем во мрачном
Взоре, и мил вам напев блаженных.

Ах, раньше сердце и у меня легко
Струило песни звонкие, в дни, когда
В моих глазах сияла ясно
Радость небесная, слёз не зная.

Прошу, прошу о милости, боги! вы
Благие, неизменные; вас влечёт
Источник чистый, так пустите
И не касайтесь меня напрасно.

= = = = = = =

При заполнении пропусков учтено, что «Палинодия» служит опровержением «Моего достояния» (Mein Eigentum) — описывает ту же ситуацию в духе пессимизма и отказа от борьбы, а не оптимизма и преодоления.

Гёльдерлин. Гейдельберг

Ты мне дорог давно, хочется мне тебя
Звать отцом, одарить песней своей простой,
Ты, в красе своей сельской
Лучший город родной страны.

Как над лесом летит птица, так над рекой,
Мимо льющей свой блеск, здесь воспаряет мост
Невесомо и мощно,
От людей и телег звуча./p>

Словно оклик богов, очарованье раз
Приковало меня, остановив, к нему,
Там, где даль, открываясь,
Увлекала к горам мой взор,

Где в равнину от нас юный поток спешил —
С грустным счастьем, с каким сердце, своей красой
Утомившись, стремится
Кануть в волны времён скорей.

И дарил беглецу ты и ручьи, и тень,
И глядели ему вслед берега кругом,
И дрожали на волнах
Сонмы образов милых их.

А над долом навис, грозный и роковой,
Замок, сменой погод вдребезги разнесён;
Только вечное солнце
Возвращающий юность свет

На громаду его лило, вокруг него
Плющ живой зеленел; радостные леса
К замку кроны склоняли,
Обступали его, шепчась.

Все в цветенье, кусты в светлый сбегали дол,
Где, к холму прислонясь или прильнув к воде,
Средь садов безмятежно
Переулки твои лежат.

Гёльдерлин. Штутгарт

Зигфриду Шмиду

1.
Снова нам счастье дано. Исцелились от засухи тяжкой,
   И неистовый свет больше цветов не палит.
Дом опять распахнут ветрам, и сады оживают,
   Освежённый дождём, дол шелестит и блестит
Зеленью пышной, ручьи набухают, сникшие крылья
   Все обрели, воспряв, снова свой песенный рай.
Воздух кругом их радостью полн, всюду в городе, в роще
   Ныне довольные кружатся дети небес.
Любят встречаться они, сновать одни меж другими,
   Беззаботно, и нет лишних, и все налицо.
Так их сердце ведь им велит, и дышать совершенством —
   Им сноровку на то дарит божественный дух.
Странников тоже ведёт дорога славно, дано им
   Песен, венков не жалеть, посох священный дано
Украшать плодами, листвой, а ельник им дарит
   Тени; и радость летит в даль через сёла и дни,
И, как диких зверей упряжки, горы стремятся
   Вольно вперёд и так тропка несёт и спешит.

2.
Но, как думаешь, зря ворота разве раскрыли
   Ныне боги и вдруг радостным сделали путь?
Зря ли, щедрые, шлют к изобилью пира вдобавок
   Ныне, кроме вина, ягоды, мёд и плоды?
Дарят пурпурный закат для песен праздничных, дарят
   Ночи прохладу и тишь для разговора друзьям?
Всё серьёзное ты оставь на зиму, со свадьбой
   Потерпи до весны — май осчастливит тебя.
Вот что нужно теперь: пойдём, осенний обычай
   Вместе справим — ещё с нами он, древний, цветёт.
В этот день есть одно – отчизна, в праздничный пламень
   Нашей жертвы святой каждый бросает своё.
Общий бог нас венчает сейчас, над нами витая,
   Своенравье у нас тает, как жемчуг, в вине.
Вот что значит и стол благородный — как возле дуба
   Пчёлы роятся, так с песней мы сели за ним, —
Вот что бокалов звон, и для того сопрягает
   Буйные души мужей споры смиряющий хор.

3.
Но, чтоб не упустить, от ума большого, нам этой
   Уходящей поры, встретить тебя поспешу
Там, на границе страны, где вод своих синевою
   Обтекает река город и остров родной.
Святы мне берега, скала, на склонах зелёных
   Дом и сад мой из волн там уносящая ввысь.
Там и встретимся мы; о ласковый свет! где впервые
   Луч, один из твоих, принял я — и ощутил.
Там блаженная жизнь, начавшись, снова начнётся;
   Но на могилу отца глянул — и плачу уже?
Плачу, медлю, слушаю речь — искусство, которым
   Некогда боль от любви дивно мне друг исцелил.
Память зовёт! Теперь хочу я вспомнить героев,
   Барбаросса! тебя, доброго Кристофа и
Конрадина — он пал, как воин, — плющ зеленеет
   На скале, и листвой Вакха весь замок покрыт,
Но священно певцам и прошлое, равно с грядущим,
   И в осенние дни тянется сердце к теням.

4.
С мыслью о мощных мужах, об их возвышающих судьбах,
   Сами их дел не свершив, но небесам, как они,
Всё ж заметны, богам доверяя, что нас воспитали,
   В этот край мы, певцы, днесь свою радость несём.
Всё в становленье кругом. Там, на предельных вершинах,
   Юношей много взросло, чтобы спуститься сюда.
Бьют ключи там — исток бессчётных ручьёв, что прилежно
   Здесь день и ночь бегут, с песней на пашнях трудясь.
А середину страны хозяин пашет: наш Неккар
   Там борозду ведёт — вводит в страну благодать.
С ним приходит сюда Италии ветер, и море
   Шлёт облака нам с ним, солнце роскошное шлёт.
Вот почему почти не по плечу нам избыток
   Щедрых даров, что сюда, в эту равнину текут,
К милым моим землякам — но не завидуют люди
   Там, на горах, садам и виноградникам их,
Нивам и пышной траве, или рдеющим этим деревьям,
   Что вдоль дороги здесь встали над путником в ряд.

5.
Но, пока мы глядим и сквозь мощную радость шагаем,
   Путь иссякает и день, как в опьяненье, у нас;
Ведь в священном венке листвы уже поднимает
   Нам навстречу чело светлое город вдали.
Он, прекрасный, стоит и тянет лозы и ели
   Ввысь, в безмятежный свет, в пурпур благих облаков.
Будь к нам добр, хозяин страны! и к гостю, и к сыну,
   Штутгарт счастливый, будь ласков к пришельцу, прошу.
Знаю, мил тебе был всегда звук флейты и скрипки,
   И напев озорной, в сладком забвенье забот
Ясность сознанья нам хранящий, и потому ты
   Так охотно певцам радостью полнишь сердца.
Вы же, те, кто больше, чем мы — кто в радости вечной,
   В действии вечном живут, явлены, или, мощней,
Скрыты в ночи святой, творят и правят всевластно,
   И всесильно влекут ввысь им внимающий люд,
Чтоб однажды отцов над нами вспомнил подросток
   И пред ними предстал взрослым, разумным тогда —

6.
Ангелы мест родных! О вы, пред кем в одиночку
И колени, и взор, сломлен, любой преклонит,
И придётся ему скорей на друзей опереться
И просить разделить бремя счастливое с ним —
За того и за тех спасибо вам говорю я,
Кто средь смертных и жизнь, и драгоценность моя.
Но наступает ночь! Осенний праздник отметить
Поспешим! Ведь сердца полны, а жизнь коротка,
И что небесный день велел сказать нам, на это
Нас не хватит, мой Шмид! даже с тобою вдвоём.
Славных людей к тебе приведу, и выше взметнутся
Пламя костра и слова, дружбой святой зажжены.
Видишь, они чисты! И друг с другом Бога подарки
Делим мы, как одна может делить их любовь.
Так, только так — прошу! О, правдой сделайте это,
Ведь один я, и кто думы развеет мои?
Дайте ж руки мне, о друзья! и будет довольно:
Большее счастье пускай внуки познают за нас.

Гёльдерлин. Гимн "Патмос" с комментарием

Патмос

Ландграфу Гомбургскому

1

Бог здесь,
И трудно он постижим.
Но всё ж, где угроза, там
Спасенье растёт.
Во тьме гнездятся
Орлы, и бесстрашно Альп
Сыны через пропасть шаг направляют свой
По лёгким мостам воздушным.
И, раз встают кругом
Вершины времён, и так близко
Родные томятся на
Горах разделённых,
Ты кроткую дай воду,
О крылья дай нам, чтоб с верной душой
Туда перейти и вспять возвратиться.

2

Сказал я — тут же гений,
Быстрей, чем я мог представить,
Меня в такие дали,
Куда и не чаял я попасть,
От дома унёс. На родине
Мне вслед тенистый лес
Сквозь сумрак мерцал
И лил ручьи с их печалью;
Я видел сплошь незнакомые страны;
Но скоро заблистала
Таинственно
В тумане златом навстречу
И, вырастая
Под поступью солнца,
В горах благоуханных

3

Открылась Азия — ослеплён,
Известного искал я: внове был мне вид
Дорог широких, по которым вниз
Идёт Пактол
В златом уборе с Тмола,
Где Тавр стоит и Мессогис,
Где сад наполнен цветами,
Безмолвный пламень; снежные шапки
Вершин от света цветут;
И, создан жизнью бессмертной,
Растёт вдоль стен недоступных
Издревле плющ, и держится на живых
Колоннах кедров и лавров
Торжественный зал,
Однажды Творцом возведённый.

4

Меж тем довольно путей без тени
Бежит во все концы
От Азии ворот через простор
Безвестных вод, но моряку
Все острова здесь знакомы.
Я знал, что Патмос —
Меж ними один из ближайших,
И сильно
Тогда захотел
Ступить на берег его,
Увидеть сумрачный грот.
Хоть не обилен,
Как Кипр, ключами Патмос,
Живёт не роскошно,
Как остальные,

5

Но в бедном доме рад
Гостям он однако,
И если
Судов разбитых или судеб
Жертвы, об отчизне,
О друге плача, к нему
Приходят, остров
Чужого слушать готов, и, откликаясь,
Все звуки нагретых рощ,
Песков текущих, почвы поля,
Дающей трещину, — слышат,
Как здесь горюет человек,
И все с любовью вторят ему. Лелеял
Он так любимца Бога —
Провидца, что в свои молодые дни

6

За Сыном шёл
Повсюду, счастливый, ведь Носитель Бурь
Любил в ученике его простую душу,
И ясно видел лик божества человек
Внимательный, за общим столом,
За таинством лозы с ним сидя в час
Вечерний, где Господь, огромной душою
Спокойно чуя смерть, её произнёс и с ней —
Любовь последнюю: ведь хотелось ему тогда
Сказать о добром побольше
И радостью развеять весь гнев, какой
Он встретил среди людей.
Ведь всё хорошо. Он умер. Много можно
Об этом сказать. Но ещё явился победитель
Друзьям и был всех радостней в конце.

7

Но смерклось, и печально
Они задумались; пусть
В душе великое у мужей лежало,
Но жизнь под солнцем они любили, ни лика
Господня, ни родины оставлять
Им не хотелось, и это
В них рдело, как жар в железе; с ними шла
Любимого тень неотступно.
И вот послал он
Им дух, и дом их вздрогнул,
И с громом бескрайним прокатилась
Гроза Господня
Над ними, когда герои смерти
В раздумьях тяжких, сойдясь, сидели —

8

Тут, на прощанье,
Опять явился он им.
Ведь солнца день тогда угас
И, царственный, переломил
Скипетр света, луч прямой,
Божественною болью объят,
Должно ведь повторяться
Всё в срок. Не стала бы добром
Задержка — грубый обрыв, неверность, дело
Людей, — а так у них отныне
Есть радость:
Средь ночи, их любящей, жить и открыто
Всегда в бесхитростном взоре нести
Премудрости бездны. И в глубинах
Гор зеленеют всё же образы жизни,

9

Но страшно, как во все концы
По свету Бог рассеивает живых.
Вот хоть своих друзей
Оставить, лиц их не видеть,
Уйти за горы туда одному,
Где дух небесный
Единогласно
Был узнан вдвойне; и не пророчеством, а въяве
За волосы их схватило свыше,
Когда внезапно
К ним Бог, уйти спешивший,
Оборотился,
Чтоб задержать его, они как нитью
Связались златой —
Клялись с пожатьем рук и зло называли —

10

Но если умер тот,
Кто всех роднее
Был красоте, был чудом её,
Тот, кто небесными был указан, если
Непостижимою загадкой друг для друга
Навеки стали люди,
Что жили вместе, вспоминая,
И не только песок и вётлы, но и
Святилища смывает и уносит,
И честь полубога
С его людьми Всевышний
Развеивает, и даже лик
Свой отвращает,
Чтоб нам теперь нигде
Не видеть, ни в небе, ни на земле зелёной,
Бессмертных: что это значит?

11

Посеявший так делает с плодом:
Взяв лопатой пшеницу,
Бросает через всё гумно к очищенной части.
Мякина падает ему под ноги,
Зерно летит до конца,
И не беда, что сколько-то его
Утратится при этом, угаснет
Живая речь, едва отзвучав,
Ведь Божья работа нашей подобна,
Творец не хочет сразу всего.
Да, есть металл в руднике,
А в Этне — горячая лава,
С таким богатством
Я мог бы образ похожий
Построить, чтоб на Христа посмотреть,

12

Но если б кто себя самого
Пришпорил, скорбные слова меня бы уязвимым
В пути застигли, изумив, и образ Бога
В себе создать решился раб —
Предстал мне раз во гневе зримо
Небесный царь, не чтоб я чем-то был, а чтобы
Учился. При доброте их всего ненавистней им,
Пока они правят, подделка, и тут уж
Людскому нет места между людьми.
Не их ведь власть, а судьба бессмертных
Решает, само собой их дело течёт,
Меняясь, и спешит завершиться.
Когда же ввысь возносится триумф
Небесный и, как солнце, звучит в устах
У сильных клич — победное имя Сына,

13

То знак, чтоб царственный посох стиха
Теперь до земли склонился.
Ведь низкого нет. Он будит мёртвых,
Добычей грубого ещё
Не ставших. Много робких глаз
Увидеть свет, однако,
Всё медлят. Они не могут
Цвести под ярким лучом,
Хоть в золотой узде их стремленья.
Но чуть на них,
Как будто дугой высокой
Бровей вселенских
Забыта, Писанья тихая мощь прольётся,
Им радостью станет пить
Спокойный взгляд благодати.

14

И раз небесным мил я,
Кажется мне, то насколько
Милее ты,
Ведь знаю: чтишь ты
Отцовскую волю
Предвечного. Знак его
Стоит на небе тихо
В раскатах грозы. И под ним всю жизнь мы проводим.
Ведь жив ещё Христос. Герои,
Все его сыновья, пришли, однако,
Его же святое Писанье
И молнию до сих пор
Наперебой дела Земли
Толкуют. Он всегда при них, Он здесь. Ведь от века замыслы свои
Все помнит он наперечёт.

15

Уже давным-давно
Из виду пропала небесных честь.
Чуть нам не руку направлять
И наше сердце
Насильно брать приходится им.
Ведь хочет жертвы каждый небесный,
Добром не кончится, если
Хоть одного обойти.
Земле, нашей матери, послужив,
Недавно солнцу послужить мы смогли,
Не думав, но рад всего сильней
Отец, владыка общий,
Хранимой верно твёрдой букве
И славным толкованьям сказанных слов.
Тем и жива немецкая песнь.

= = = = = = =

Пояснения

6 февраля 1803 г. друг Синклер сообщил Гёльдерлину, что передал своему государю, ландграфу Гомбургскому, экземпляр с посвящением, который тот «принял с большой благодарностью и радостью и рад будет видеть поэта в Гомбурге». Более поздние варианты стихотворения возникли предположительно летом и осенью 1803 г., ни один из них не был окончен. Впервые этот гимн вышел в «Альманахе муз» за 1808 г. барона Лео фон Зеккендорфа. Людвиг Ахим фон Арним, хотя из лучших побуждений, изуродовал «Патмос», напечатав его со множеством поправок и в строчку, как прозу (в приложении к «Прогулкам с Гёльдерлином», 1828, Berliner Conversationsblatt..., Nr. 31–34).

Но всё ж, где угроза, там Спасенье растёт / Wo aber Gefahr ist, wächst Das Rettende auch. Имеется в виду не только очевидный переносный смысл: возрастает, увеличивается, — но и скрытый прямой: спасение растёт в буквальном смысле, как целебная трава. Сравни 515dagegen ist kein Kraut gewachsen («против этого травка, т. е. противоядие, не выросла») в смысле «ничего не поделать».

Вариант зачина в последующих редакциях: Voll Güt ist; | keiner aber fasset | allein Gott / Как благ Он; | всё ж не вместит Бога | ничья мысль.

Первоначально планировалось 15 строф по 15 стихов, но в этой редакции в строфе 10 есть лишний стих.

Пактол в златом уборе: небольшая река в Лидии, берёт начало на горе Тмол, протекает мимо города Сарды. Плутарх называет Пактол златоносным; возможно, из этой реки взялись богатства Крёза. Страбон пишет, что ещё до начала первого века всё золото вычерпали. Золото якобы появилось в Пактоле, когда Мидас омыл в нём руки по совету Диониса, чтобы избавиться от проклятия. На дочери бога этой реки был женат Тантал, который пытался угостить богов мясом своего убитого сына.

Таурус: Тавр, горный хребет в Турции. Назван «Тельцом» по богам бури, которых символизировал Телец. Через Тавр по Киликийскому проходу была проложена военная дорога из Азии в Сирию.

Мессогис: горы, с юга ограничивающие Лидию. Соединяются с Тавром.

Кипр на самом деле вовсе не богат источниками пресной воды.

Но страшно, как во все концы по свету Бог рассеивает живых: собственный опыт работы в Швейцарии и Франции с пешим путешествием туда через горы.

За волосы их схватило свыше: Езекииль 8, 1–3: «И простёр Он как бы руку, и взял меня за волоса головы моей, и поднял меня дух между землёю и небом, и принёс меня в видениях Божиих в Иерусалим ко входу внутренних ворот, обращённых к северу, где поставлен был идол ревности, возбуждающий ревнование». Важно ещё, что рука перенесла пророка в другой город (см. начало повествования во второй строфе: ангел схватил и унёс).

Что это значит? Шестнадцатый, лишний стих появляется только в этой строфе, причём он содержит дословно тот же вопрос, что в конце третьей строфы 2-й редакции «Мнемозины» (см. с. 84).

Гумно и лопата: от Матфея, 3:12: «...лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Своё и соберёт пшеницу Свою в житницу, а солому сожжёт огнем неугасимым». При обмолоте зерно очищается от соломы. Затем лопатой подбрасывают зерно, мякина (плевел) улетает, зерно падает близко. Здесь описан другой способ, не зависящий от ветра: зерно, как более тяжёлое, получает значительное ускорение и улетает далеко («до конца»), плевел падает к ногам крестьянина.

Я мог бы образ похожий построить...: заметно сходство конца 11-й и 12-й строфы «Патмоса» с третьей строфой «Мнемозины», где, как в Allegretto Десятой симфонии Шостаковича, у идущего в одиночестве появляется спутник, частичный двойник, как будто человек начинает отражаться в зеркале безлюдья, когда оно достигло идеальной гладкости (английский рожок присоединяется к гобою); именно в этом месте «Мнемозины» возникают крест (символ Христа) и фигура was ist dies / «что это значит», которой завершается десятая строфа беловой редакции «Патмоса»:

...da ging
Vom Kreuze redend, das
Gesetzt ist unterwegs einmal
Gestorbenen, auf der schroffen Straß
Ein Wandersmann mit
Dem andern, aber was ist dies?
(...там проходил,
Беседуя про крест,
Погибшим некогда в пути
Поставленный, по крутой тропе
Какой-то странник
С другим, а что это значит?)

Таким образом, в начале строфы 12 «не-я» есть вариант «я», отдельное умонастроение, которое я в себе наблюдаю и с которым не могу отождествиться, потому что не согласен с ним полностью — но оно меня захватывает или может захватить, если я не остерегусь, потому что в нём есть понятный и насущный для меня резон. Следует обратить внимание на обстоятельства «нападения»: «я» в пути, поэтому одиноко и беззащитно. В начале девятой строфы мучительно проступила память автора о его недавних странствиях; ушедший далеко от дома, оторванный от родных и друзей уязвим. В строфе 12 показано, что с ним может случиться.

Конец строфы 11 и начало строфы 12 сопоставляют близкие явления, чтобы показать разницу между ними: одно дело изображение, другое — подражание. Строфа 11 кончается прикидкой, как можно изобразить Христа пластически (что говорящий признаёт осуществимым и не осуждает), а строфа 12 начинается предостережением от попытки уподобиться Христу, слепив его из себя. Первый стих строфы 12 подчёркивает: «Но если кто себя самого» / Wenn aber einer spornte sich selbst — то есть возьмёт в качестве материала не огонь и железо, а себя.

В строфе 6 «Праздника мира» сказано:

Und es lehret Gestirn dich, das
Vor Augen dir ist, doch nimmer kannst du ihm gleichen.
(И светило глазам твоим
Пример подаёт, но с ним тебе не сравниться.)

Аналог в 12-й строфе «Патмоса»:

Im Zorne sichtbar sah’ ich einmal
Des Himmels Herrn, nicht, daß ich seyn sollt etwas, sondern
Zu lernen.
(Предстал мне раз во гневе зримо
Небесный царь, не чтоб я чем-то был, а чтобы
Учился.)

Великие вещи существуют не для того, чтобы пробовать им уподобиться, хотя можно и полезно поучиться через их постижение. Художник может, изучив нечто великое, изобразить его, но не стать им.

Царственный посох стиха: в старину палкой (Stab) называли меру длины, разную в разных регионах. В толковом словаре Я. и В. Гриммов (1854–1861) сказано, что в то время она ещё употреблялась в Южной Германии и составляла два локтя или четыре фута. Поэтому Гёльдерлину могло быть знакомо слово Stab как мера / Maß. Стихотворный размер по-немецки называется Silbenmaß (слоговая мера), буква — Buchstab (палка из бука). Stabreim / палочной рифмой называется традиционный германский аллитерационный стих. См. в последней строфе «Патмоса» выражение der feste Buchstab / «твёрдая буква»: переносное значение подкрепляется прямым. Итак, «посох стиха» / Stab des Gesanges — ритмическое правило и твёрдая мера речи.