А. фон Арним. Марино Кабога. 5

Третье действие

Полуразрушенная церковь Богородицы в Рагузе.

Нищий обыскивает развалины

Я прятал меж камней в стене,
    Что люди подавали мне,
    Будь много там, будь мало —
    Всё под землёй пропало;
    Над тем, кто бережно копил,
    Смеётся тот, кто всё пропил;
    Погибшим здесь везёт,
    Ведь старость — тяжкий гнёт;
    На свист бежит мой добрый друг
    И озирается вокруг,
    Ты, верная старушка мышь,
    Дом божий честно сторожишь;
    Что раскричался, воробей,
    Зовёшь сюда других гостей?
    Лети спокойно, не робей,
    Я покормлю твоих детей.
    Клянусь, что не уйду; признаться,
    Мне больше некуда деваться.
    Съедим последний мой ломоть,
    Раз нас от смерти спас Господь.
    Страной теперь Кабога правит
    И нас без хлеба не оставит.
    Приближается к алтарю.
    Бог, рухнул наш с тобою дом,
    Где я молился с верой,
    Бьёт ключ и пахнет серой,
    Алтарь я узнаю с трудом:
    Не ладан в честь Царицы,
    А пар над ним клубится.
    Разбилась чаша, меж камней
    Ушла вода святая
    К убитым башней, что под ней
    Лежат, к Тебе взывая.
    Кому прикажешь их искать,
    И хоронить, и отпевать?
    Работников полчеловека:
    Один старик, и тот калека.

Вбегают Кассуба и Поло.

Кассуба

Земля — времянка, только глянь:
    Всё на соплях держалось;
    Сжигает небо эту дрянь,
    Чуть гнев превысит жалость.
    Что не сгорит, пинком снесут:
    Скор на расправу высший суд.

Поло

Угодно небу бить чертей,
    Решивших взбунтоваться,
    Попали мы меж двух огней,
    Здесь некуда деваться:
    Кругом идёт жестокий бой,
    Пожар, потоп, и треск, и вой.

Кассуба

Лови момент и налетай,
    Кради, брат, как сорока:
    И золото святынь хватай,
    И кошельки порока.

Да, здесь должны быть люди, здесь золотых святых засыпало вместе с советниками в перстнях и золотых цепях. Вон уже выглядывает новый камзол для меня, я доволен портным.

Нищий

Благородные добродетельные люди, разве вам не известно, что этой ночью Кабога учредил порядок — велел казнить мародёров мечом? Так что остерегитесь, у каждого из вас всё-таки только одна шея.

Кассуба

Будь Кабога жив, нам не пришлось бы грабить, тогда наша добыча ждала бы нас в поле. Но времена переменились. Турки, которых нанял мёртвый герцог, сквозь дыры в стенах ворвались, разбили наших, и не умей мы быстро бегать, нас уложили бы турецкие пищали, как остальных.

Поло

Подсоберём себе добра и двинем в горы. У вон того, смотри, какие перстни! Снимай.

Кассуба

Он пальцы скрючил, не могу.

Поло

Всю жизнь, небось, хватал да держал, они так и остались.

Проколи из-под камней

На помощь — снимите — ах, крестец.

Поло

Подумаешь, крестец, свой крест есть у каждого. Что дашь, если мы тебя спасём?

Проколи

Кошель с монетами в моём кармане.

Нищий

Это Проколи, я узнал по голосу, кусок скалы его прижал, но он всё жив, хотя Кабога умер. А ну-ка подсоби, Кассуба, он скверный тип, но всё же человек.

Кассуба

Так это злой Проколи, который хотел украсть у нашего покойного Кабоги кралю, имение и честь? Тогда я был бы плохим парнем, если бы взял от него деньги. Навалю этому коту на спину три больших камня, тогда он провалится в преисподнюю.

Нищий

Прости вас Бог, вы не совсем неправы.

Проколи

Ах — ах — Кабога — Божья длань, ты тяжела!

Они наваливают на него камни.

Поло

Чужой памятник готов, вспомним о своей пользе.

Входит Карофилли с отрядом вооружённых ткачей.

Карофилли

Здесь всё в порядке? Всё? В священном месте не грабят ли, не убивают?

Нищий

Смотри сам.

Карофилли

От имени цехов: каждому своё. Здесь много и сокровищ, и святынь.

Кассуба

Сокровища мои, а святыни дарю тебе.

Карофилли

Ад выплюнул вас, мародёры, хотите на беде нажиться. Хватайте их, вяжите!

Поло

Не глупите, всю эту красоту оставите вы туркам? А мы её спасти хотели.

Кассуба

Не знаете, наверно, что значит христиане.

Карофилли

Пока все христиане бьются, вы вьётесь, словно волки, возле трупов.

Кассуба

Бой кончился, когда погиб Кабога, а до тех пор, клянусь Творцом, дрались мы храбро.

Карофилли

Великое случилось, чтоб вы знали: Кабогу только ранили легко, он встал и выбил турок из Рагузы. Ведь он один заставил дрогнуть дикую орду, а впереди шёл ангел и косил их пики. И на кровавом поле брани победитель, когда мы яростно сражались рядом с ним, вернул цехам их древние права, а мы клялись ему хранить порядок. Признаете порядок новый — и вам простятся прошлые грехи.

Поло

Мы и не думаем сопротивляться, наоборот, здесь из почтения к Кабоге примерный мы порядок навели: его врага, старого Проколи, судили и казнили.

Кассуба

Кабога жив, разбиты турки? Не верится: я видел, сколько их.

Поло

Да, будь мы там, могли бы праздновать с другими, а так меня терзает зависть: их радость мне обидно видеть и поубавить хочется чуток.

Карофилли

Хотя к победе вы сегодня непричастны, но благодать её — благой порядок новый — сияет всем, поддерживая слабых и несчастных. Вы слышите, как льётся ликованье поверх развалин? Дух низошёл на всех, и весь народ вещает языками.

Входит Кабога с несколькими сопровождающими.

Кабога

Прошу вас, дорогие члены нового Совета, всем объявить, что я не допущу, чтоб столько власти, сколько вы хотите мне передать, сосредоточилось в одних руках, пусть даже и моих; возможность злоупотребленья в употреблении заключена, тут лишь святой не потерял бы меры. Теперь, любезные друзья, сдержите народа радостный напор: мой труд для города окончен, человек во мне берёт своё, а кто сегодня утратил больше моего? Хочу в последний раз приветствовать останки подруги благородной, здесь в крови лежащей, опустить её в гробницу, где предки похоронены мои; она дала мне меч, и без неё как отыскал бы я зачаток власти, вернувшей городу порядок и врага изгнавшей?

Советник

Вашу скорбь мы чтим и сознаём вполне, как многим город обязан благородной чужестранке, одно лишь горе этот день принёс — её кончину.

Советники, Карофилли со своими людьми, Кассуба и Поло уходят.

Кабога

У меня забрал день не одну Корнелию, и мысль о ней мне возвышает душу; но боль жестокая сминает ум, когда себя терзаю, представляя страдания любимой средь огня и падающих стен — она боролась со смертью, чтоб навек покинуть землю истерзанную, обо мне, увы, не вспомнив.

Тело Корнелии, украшенное мечом и лавровым венком, монахи относят под тихое духовное пение к сохранившейся стене церкви.

Кабога

Поют себе — как горло мне свело, как сердце стиснуло. Нищему. Старик, послушай, не ты ли предсказал мою судьбу, мне песню подарив?

Нищий

Я, господин, вам дал листок, не зная, что в нём было: один из многих вынул наугад.

Кабога

Тем удивительней рука, его извлёкшая на свет. Старик, я почему-то доверяю тебе, как никому, и ты, хоть хром, послужишь мне опорой. Я потерял сегодня всех, кого любил, кто сердцу дорог был — вот и цепляюсь за тебя, чтоб снова ощутить тепло людское. Смотри, подругу верную несут, монахи смыли кровь с её лица, но смерть не смоешь. Всё добро, что у меня в душе взошло, посеяно её устами, мой меч сегодня город защитил — она мне меч дала, ещё когда земля тряслась, и моему отряду она казалась ангелом, ведущим нас к блаженству — да, стала ангелом она, а я покинут всеми.

Нищий

Господин, вы слишком высоко меня почтили своим доверием, что дать мне вам взамен? — — Вы с девушкой здесь говорили страстно, я мог бы рассказать о ней!

Кабога

Что рассказать? Её зовут Марина, она была мне ближе всех — и нет её: сгорела вместе с домом, завидую пожару и готов оставленный им пепел пить с вином.

Нищий

Сгорела? Господин, вы в заблужденье! Она здесь вместе с Проколи укрылась при первой же опасности, в толпе была одна лишь девушка — она; когда нас всех накрыло колокольней, последнее, что я увидел, была та девушка, она стояла там, под сводами гробницы, где лежит святой епископ, основатель церкви. Очнулся только я, старик никчёмный, я жив, прекрасных молодых людей всех завалило.

Кабога

Во спасенье мне спасли тебя: ты — благодарность неба за труд мой для Рагузы. Я узнал, где дорогое тело, ты его дал мне навеки в сердце схоронить и мир мне подарил. Монахи в торжественном порядке и тишине отходят от трупа Корнелии и покидают церковь. Вы обе здесь, вы, дорогие, положу вас рядом, чтоб за руку обеих мне держать, так отдохну; гробница там, старик?

Разбирает завал.

Нищий

Тяжёлые, один их не столкнёт, а я и хром, и слаб, так подберу в толпе снаружи пару силачей.

Кабога

Не вздумай, нет, я запрещаю: никто другой не должен видеть мою любимую, а силы мне горе даст.

Нищий

Не разрушайте себя: вы городу нужны. Помогает ему. Смотрите, там платье!

Кабога

Это платье! — Все святые, она — что я увижу? Миг ещё пожить, повременить.

Нищий

О господин, надейтесь, всю её не раздавило: один пролёт гробницы устоял.

Кабога

С неё обломки словно сами сходят. О Боже, Боже! — вот она лежит: бледна, безмолвна, но цела. Марина! О если бы моя душа могла в тебя войти — возьми меня к себе, в покой. Марина! О тоска, не лей мне в сердце ложь, я глупою надеждой себя не обману: там просто камни посыпались! — не двигаешься ты — Марина! шевельнул твои ресницы сквозняк, не движутся твои глаза, лишь эхо моего сердцебиенья в тебе рождает дрожь.

Нищий

Поверьте счастью! Она подвинулась, она глядит.

Марина слабо

За гробом голос милого звучит? — Спасибо небесам за эту близость блаженную.

Кабога

Ты дышишь, говоришь, ты невредима, на ноги встаёшь?

Марина

Исполнилось обетованье неба, и мы с тобой восстали в день суда. —

Нищий

Каким великолепием предстанет однажды миру Судный День! И это нас учит выносить всё горе мира.

Кабога

Во мне сейчас всё счастье вечной жизни.

Марина

Что это? У святого Марка звонят? Скажи, любимый, вокруг нас всё ещё та жизнь и мир земной?

Кабога

Небесная любовь его преобразила.

Марина

Ради тебя мне снова станет мил мир ужасов и гибели. Скажи, Кабога: власть земная у меня опять тебя отнимет?

Кабога

Больше нашей любви враги не смогут помешать — страна, которой я свободу дал, поклонится владычице моей.

Марина

Выходит, мы перенесли все беды, чтоб в этот час блаженство обрести: ты мой, а я твоя — единственная мысль, в твоих объятиях плыву, как в облаках, твои глаза, как звёзды в небе, светят.

Кабога

Мы слишком счастливы, мы оба. Так двери отопри, мой старый друг, пусть все товарищи, пусть весь любимый город со мной разделит ликованье, как прежде в горе он меня щадил.

Нищий открывает двери церкви

Войдите, граждане, Кабога вас зовёт, он снова может радоваться с вами.

Тихо и чинно входят Митрович, Карофилли, Хитров, новые советники, вооружённые отряды.

Митрович

Выкладывай, Кабога, что случилось: я прятался, чтоб не скорбеть с тобой. Замечает Марину. Она не умерла, жива Марина! Тогда мне ясно, почему ты рад.

Кабога

В её лице читайте милость неба и слушайте историю мою. Корнелия, тот благородный пламень, что мне дорогу чести освещал, в последней схватке с неприятелем угасла. Скорбь в вашем сердце — памятник её, он будет вечным, как и благодарность: она трудилась для меня, а я для вас! Скорбь личная моя безмерна, она останется при мне. Я одновременно оплакивал невесту, я думал, что её с земли унёс пожар. Она воскресла: усыпальница святого её мне сохранила — дивна милость неба!

Марина

Да, дивен наш Господь и добр, во всём святом его заметна сила. Его благодарить — вот всё, чего хочу с тех пор, как обрела тебя, как мы соединились.

Кабога подводит её к телу Корнелии

Его алтарь — она. Молись же рядом с этим твёрдым сердцем, своими чистыми устами благодари за всё великолепье, которое нам обещает вернувшаяся жизнь. Мне свыше мысль пришла о новом деле. Мужи, вы мне нужны.

Митрович

Здесь к делу каждый меч готов, и твой приказ вернёт усталым силу.

Кабога

Здесь сила не нужна, не нужен меч, от битвы перейдём к труду. Как много благородных граждан родного города, собравшись здесь, могли под этими обломками остаться, где я нашёл Марину невредимой; и даже если никого мы не спасём, в работе выразится наша верность.

Многие

Да, мы готовы, мы с тобой, подкрепим всех, кто изнемог, залечим раны пострадавшим.

Кабога

Так поклянитесь же не оставлять работы (я вас распределю по сменам), пока есть основанья полагать, что под развалинами кто-то, хоть мёртвый, хоть живой, остался. Пусть каждая семья узнает, что с членами её случилось, живых заботливо вернём в сознанье, погибших похороним возле церкви.

Митрович

Клянусь за всех, но лучше где угодно сперва давай поищем: здесь лежат враги твои, враги свободы нашей.

Кабога

Ни мне, ни вам они не навредят: убила катастрофа старый мир, мы новый создали своей победой, возник иной закон; мы Божьей милостью свободны, так вспомните, что некогда она над нами их поставила, чтоб думать и действовать за нас, что мы от них полезного для города немало узнать могли бы, ведь они от нас скрывали много. А впрочем, без того они сейчас к нам ближе всех, тому, кто рядом, руку мы протянем. — Так за работу, как за дело чести.

Все

Все за работу!

Один

Рагуза, кричат вдалеке с корабля,
    Я правил к тебе, показалась земля,
    И берег узнал я, а города нет,
    Не слышен твоих колоколен привет,
    Не видно церквей, и дворцов не найти,
    Звезда обманула, я сбился с пути.

Многие

Ты плыл прямо в пекло, но Бог тебя спас,
    Что ропщешь ты, малый?
    Здесь бедствие было, дрожат посейчас
    Могучие скалы.

Один

Рагуза, кричат через шторм с корабля,
    Всю гордость твою поглотила земля:
    Исчезли твои золотые венцы,
    Кресты, купола, и мосты, и дворцы;
    Надёжней средь моря на досках стою,
    Чем ты, опираясь на сушу свою.

Все

Земля содрогнулась, свобода близка,
    К ней мысль устремилась,
    И с криком последним уходит тоска,
    И жизнь пробудилась.

Один

Постой, из Рагузы зовут моряка,
    Наш город сразила Господня рука,
    Дворцы развалились, а хижины нет,
    Упала стена, вышел смертник на свет,
    Средь ужаса Божьи вершились дела,
    Свободу для всех нас земля родила.

Все

Пусть крик ликования небо встряхнёт,
    Промчится по миру:
    Спокойна земля и свободен народ,
    Ура командиру!

Один

А сам командир, нам свободу добыв,
    Молчит, не ликует, от скорби застыв:
    Остались ему лишь Корнелии кровь
    Да пепел Марины, потерянной вновь;
    Но щедро он небом за всё награждён:
    Марина жива и взойдёт с ним на трон.

Кабога

Спасибо, о небо, за волю, за миг
    Спасенья святого!
    «Спасибо» — наш первый ликующий крик,
    Последнее слово.

А. фон Арним. Марино Кабога. 4

Герцог туркам

Займите осторожно крепость, про венгров с комендантом не забудьте.

Спускается к Кабоге, вновь для вида надевшему кандалы.

Кабога

Вы снизошли ко мне, государь!

Герцог

Кабога, я понял серьёзный смысл ваших слов, показавшихся Совету юношеским задором, я глубоко сожалею о вашей гибели, о том, что ваша добрая воля потеряна для государства.

Кабога

Проколи жив, вы собираетесь сообщить мне о помиловании, государь, но сильнее тронули меня участием, которым удостоили мои слова, а я-то считал, что они погасли в пустоте.

Герцог

Он жив благодаря случайности, а не вашему намерению, помиловать вас не в моей власти, Совет настроен к вам непримиримо.

Кабога

Конечно: сегодня утром я готов был размозжить его об алтарь, если бы он за ним спрятался, — солнце поднялось выше, Проколи выздоровел, гнев сокрушило раскаяние, и мне жутко, что я пробовал вмешаться в суд Предвечного из-за этого злобного проходимца. Он старательно подбивал меня навязать обществу при вступлении в него созревшее в одиночестве убеждение, обществу совсем не нужное. Когда я впервые поднялся на высокую кафедру, исключительность положения возбудила мой дух, поэтому я как попало сыпал истинами, которые собирался изложить в спокойном порядке, ясно и честно, как исповедуясь владыке мира, — выходит, моя исповедь перед обществом была последней — но не напрасной, потому что вы поняли смысл моих слов. Я говорил так серьёзно — вы не можете не чувствовать, государь, до чего меня должны были возмутить ехидные насмешки Проколи. Долго я носил кинжал и никогда им не пользовался — почему моя рука сегодня впервые к нему потянулась?

Герцог

Сердцем я вас извиняю, этот проступок по-человечески легко объясним юным чувством чести. Но в моей власти только зло, помилование — привилегия Совета. Вы вскрыли не все слабости нашей конституции. Использовать свой год для обмана и насилия, чтобы долго кормиться его урожаем и обеспечить на будущее ту же возможность любому другому — мой высший долг; для дел нанята сотня высокооплачиваемых писарей, и если я за год научусь по-настоящему разбираться в делах, то лишь наврежу этим людям, которых следующие выборы лишат головы, думавшей за них. Меня заменит новичок, Совет ему опорою не станет, там каждый думает, спокойный и довольный, о личной выгоде, и только.

Кабога

Будь наш Совет портретом государства, полным, верным, он был бы рад делами заниматься и не отказывал бы герцогу в советах, а тот их в дело воплощал бы — так обещайте, государь, создать в стране такой Совет — и я умру охотно.

Герцог

Возможно — точно, верно — но к более свободному устройству здесь путь лежит лишь через трупы; подумайте об иностранных контингентах! — Умеете ли вы ценить доверие, хранить секреты?

Кабога

Доверие священно.

Герцог

Давно меня терзают беды государства, и через Крока мне открылось иное средство покончить с ними. Один здесь должен править по наследству, чтоб каждый узнавал в нём образ государства, чтоб он порукой был во всём и как своё добро здесь всё берёг, — уверен, что моё призванье в этом, мне хватит сил, чтоб этого добиться, могущественных же соседей настроит в мою пользу Крок. Я вас спасу, а вы в Константинополь помчитесь, мои и Крока письма доставите в сохранности. Моими турками весь замок занят, ворота Турции откроются вам сразу. Я бросил жребий — попытайте счастья, ведь фальшь вам чужда. Найдутся тысячи желающих служить мне; но чуть возникнет искушенье, они послужат и другим. Свою судьбу доверю только вам.

Кабога

В игре на жизнь мне выпал странный жребий. Я озадачен. Пока я праздно тут мечтал и обращался к нобилям без пользы, вы начали работать над новым государством по-другому. Я не могу служить без убежденья, а ваше предприятье, как ни взглянуть, не для меня. Мой государь, вы поспешили. Прошу, оставьте этот путь! Вы можете вернуться? Свалите на меня вину, на мне и так висит гораздо больше, чем можно этой жизнью оплатить, а в новую беду страну ввергать не надо.

Герцог

Ты, юноша, решаешь слишком быстро, моя же зрелость — плод тяжёлых, долгих лет. Я не хотел бы пережить тот миг, когда мой дух отрёкся бы от веры, давно проверенной, да и возможности такой не допускаю. Доверься мне, ты не намечен в жертву, отнюдь, тебе пожертвуют охотно тобою осчастливленные люди. Не так я молод, чтобы мог спешить, для спешки нужен молодой помощник, наследник дел и замыслов моих: нет сына у меня. Ты занял место сына, когда сегодня речь сказал: так молодым и следует мечтать! — и если действуешь ты так же энергично, то неизбежно выберешь мой путь, что бы ни думал в этот миг. Да, ты, Марино, наследуешь плод мудрости моей, прославишься, как Медичи, что правил, покончив с долгими усобицами граждан. Приветствую тебя, Марино Первый, Дубровника великий герцог, ведь я — недолго мне осталось жить.

Кабога

Великий герцог? Отец искусств, как флорентийский герцог. — Но тот застал народ, наскучивший свободой, а моему она нужна так остро, что он делиться с герцогом не может. — А вы щедры: за лёгкую услугу вы предложили мне так много, так дайте что-то и народу за долгие и тяжкие труды. Я не боюсь, и ваше предприятье мне кажется не слишком трудным, а только недостойным душ великих. Вы собрались убить последнюю свободу так, чтоб она вовек не возродилась. Нет, видит Бог, я лучше недовласти Совета послужу, чем полной власти добрейшего из самодержцев, который правит только с разрешенья исконного врага всех христиан.

Герцог

А кто же защитит Совет с народом? Кому нам дань платить?

Кабога

Мы морю платим дань, что тут решать? И туркам так же: крошечную часть того, что мы выгадываем с них. В союзе христиан мы так сильны, что можем не бояться, как бы им не захотелось покорить нас. Но мерзко при поддержке турок царить над христианами — останусь здесь узником, позволю применить к себе законы нашего Совета.

Герцог

Зима проходит быстро, как старый предрассудок. Прекрасно жить, когда опять здесь свежей зеленью долины засияют. Кабога, ты влюблён, я слышал, ты любишь девушку простого рода, которая у Проколи в плену. Освободить её я счёл бы первым долгом. Ничто не помешает вашей свадьбе после паденья старого порядка.

Кабога

Падёт он с исполнением времён, а до тех пор Бог защитит его от силы ада. У нас, людей, что есть любовь без света вечности? Она гораздо ниже даже влечения зверей, я убедился в этом, смотря на Проколи. Любовь меня не подтолкнёт на злое дело.

Герцог

Что я решил, могу и без тебя исполнить, а ты бы с помощью моей родился заново на поприще обширном. Жизнь старую ты без толку потратил — лови момент, когда тебе друг предлагает новую.

Кабога

Я понапрасну утрудил кинжал: он поразил лишь тень того, кто мне внушает гнев. Ведь Проколи забрал имущество другого гражданина обманом и насилием. А ты собрался нас ограбить всех, отняв свободу — лучшее, что есть у нас, что мы хранили долго, — и растратить. Ты вверился чужим, и эта сила себе другого идола создаст, турецкая луна кометой станет, за кратким блеском ждёт нас шлейф нужды.

Герцог

Злой дух через тебя вещает: стараешься не вникнуть, а растрогать. Я мнения не изменю. Пойми, что всюду подрывает время заблудшей власти основанья, чтоб воцарился лишь один. Напрасно многие мечтали в Древнем Риме вернуть первоначальную свободу. Необходимое свершилось: один стал править, осчастливив миллионы, не понимавшие, как много он им дал.

Кабога

Другой закон у христиан, их мир прощён и благодатью обновлён, не давит больше время, добродетель находит силы для великих дел, а вера цепи с узников снимает.

Герцог

Тогда освободись своею верой, сломай эти цепи.

Кабога

Я мог бы сбросить их, если бы захотел, и погубить тебя — но ты пришёл как друг.

Герцог

Что это, что меня в тебе пугает? — Но всё равно: тебе дышать не долго, ты замолчишь.

Уходит со стражей.

Кабога

Я замолчу? Мне это будет трудно? Да, когда уверенность меня гнала на бой, чтоб словом победить их ложь, не получилось ничего. Я говорил — напрасно — дело прошлое — но я лишь воздух колебал. Сейчас могу молчать, хочу навек умолкнуть, думать о любимой. — Вряд ли мне стало бы так хорошо, когда я получил бы всю страну, а обожаемой не смог припомнить, как слова иностранного. — Её образ со мной и наяву, и в сновиденьях, где и у самого могучего владыки слетает с головы корона. Помощь друга расстроена герцогом, я знаю, часы бегут, земные заботы участливо молчат возле сурового предела жизни — сна слабость сладкая сейчас сильней всего — о ласковая близость сновидений.

Засыпает.

Входят Проколи и Марина.

Проколи

Как сказано, Кабога здесь; его хотела ты увидеть перед казнью — я просьбу выполнил.

Марина

Так выполняет дух тьмы желания людей: вы тащите меня сюда, к нему, чтоб я увидела, как кровь его прольётся. Я лучше выдавлю себе глаза!

Проколи

Я разве этого хотел? Я к герцогу сам не ходил и не просил его о мести. Ты видела, как он непрошено мне в руку сунул пистолет, нам по пути попавшись, я объяснил, что как ближайший родственник иду по старому обычаю проститься с обвинённым, и герцог мне позволил тайно застрелить его, чтоб не марать публичной казнью блеск древней, уважаемой семьи.

Марина

Он — блеск семьи, а вы его готовы кровью замарать, не надо, время многое меняет и, может быть, его спасёт. Вы не убьёте, если правда любите меня. Взгляните, он уснул так безмятежно на соломе, как на руках у ангелов.

Проколи

Ну да, а ты желаешь втайне, чтоб он уснул в твоих объятьях, ты поцелуями его разбудишь? Смотри же на него с любовью и в слезах, я твёрже кремня становлюсь при этом.

Марина

Я на него не смею глаз поднять.

Проколи

Я мучиться ему не дам, он мой племянник, прицелюсь точно в сердце.

Прицеливается из пистолета.

Марина падает на колени

Во имя всех святых, вы в нём меня убьёте.

Проколи

Я всё-таки тебе оставлю выбор, которым дерзко ты пренебрегла: отдайся мне, иначе в жертву чести дома я принесу его сейчас — я не промажу — живо отвечай.

Марина

В лицо ему взгляните: ваш благородный род в нём славой просиял, не вам её губить. А если вас не остановят даже эти черты, как я смогу вам доверять? Оставьте палачам бесславную работу, ведь, кровь его пролив, вы станете мне мерзки навсегда. Он улыбается во сне, смотрите — как блаженно! — —

Проколи

Его ты хвалишь, надо мной смеёшься — нет выбора!

Прицеливается.

Марина

Стой, — тогда бери меня, ничейную рабыню, которую закон не защитит, в невесты — но быстро уведи меня отсюда, я больше видеть не могу его; он не узнает, кем спасён — клянись мне в этом.

Проколи

Богом клянусь, он не узнает ничего совсем ни о каком спасенье. Но дай тебя поцеловать впервые, здесь, перед ним.

Марина убегает.

Проколи

Чем больше принужденья, тем приятней. Эй, Чирич, старый друг!

Входит Чирич.

Чирич

Понадобился вам, так сразу друг.

Проколи

Вот толстый кошелёк и пистолет, заряженный как надо. Когда я дверь закрою за собой и выстрела не будет слышно, застрелишь узника, ведь герцог, как ты помнишь, во имя чести дома моего мне это разрешил.

Чирич

Конечно, помню, так желает герцог, я работёнку выполню для вас.

Проколи уходит.

Чирич

Как эта знать по пустякам сорит деньгами! мне и словами стыдно так сорить. Богатые трусливы, дюжина ребят их всех бы перебила. Очистить совесть хочет, я уж вижу; дай срок, наступит Страшный Суд, тут я тебя уважу — всё расскажу как было, за подлеца я казни не приму. Я инструмент, о правде и неправде не мне судить. Парнишку жаль: он выглядит, как победитель с наградой — цепью золотой. Что может жалость, если долг велит? Я обещал его убить. — Чего это меня качнуло? — Я вроде сегодня мало выпил? Стены сдвинулись. Не чёрт ли ворохнулся подо мной в скале? У матушки земли, похоже, схватки? И ветер с молнией пустился в пляс. И камни выпадают; свод тяжёлый, не падай только на меня, по гроб свой убивать не стану, ты только погоди, я под тобой пройду к дверям, а там и в руки не возьму кинжала, я Богородицей тебе клянусь. Хочет выйти в дверь, она обрушивается. Не выйти; где тут не опасно встать? В оконной нише?… Прошло, и своды устояли. Вот струсил-то: от ремесла отрёкся, давно кормившего меня с семьёй. Подумаешь, землетрясенье, я столько их видал! — кабы попасть наружу. Вот чёрт, зачем я Проколи послушал: сейчас бы за воротами стоял. Всё, кажется. Эх, спать бы крепко, на манер Кабоги, а так и удаль, и отвага ни к чему! Ну, этот был последним, всё. А под землёй рокочет! — Дом с грифами, где Проколи живёт, обрушился и сильно полыхнул, а вон сломалась, как тростинка, и колокольня у церкви Богоматери, повсюду зверский крик, им люди заглушают рёв скотины. Здесь у меня надёжное укрытье: скала-старушка тяжела, и чёрт её не одолеет. А бабушка его опять рожает, эк грохнуло, ура! Что надо схватки, ей нелегко, скорей бы всё прошло. Зацокало, как тыща конных турок по мостовой. Пойдём со мной, Кабога, и будешь жив; я что-то оробел; проснись, Кабога, глянь-ка: будет, что внукам рассказать, они тебе и не поверят — ай!

Один из пролётов свода обрушивается на Чирича и улетает с ним вниз, захватив кусок скалы, на котором Чирич стоял; открывается часть рушащегося, горящего города. Кабога просыпается невредимым.

Кабога

Кто звал, я для кого хороший сон оставил? Сегодняшних несчастий не бывало! — Ты, Митрович? Пока что плохо вижу. Не отвечает. Звёзды; всё небо озарилось надо мной, кругом летают вспугнутые птицы; так, может, я открыл глаза на эшафоте: палач меня не додушил? Нет, цепь и камень мне напоминают последнее и страшное жилище; кто башню снёс, которую из пушки не прострелить? А кто внизу разрушил город, кто из сухой скалы извлёк источник? С рассветом Судный День настанет, земная дрожь мне возвращает память, о, завтра солнце страшное взойдёт. Мой бедный город, ты ещё вчера в залив зеркальный на свою красу смотрел, неужто я, приговорённый к смерти, тебя переживу? Марина! — от имени её мороз по коже, — Марина! — загорелся верх у дома с грифами. Как мог я выжить, если б ты погибла? — исчезла и твоя темница, нас осенили благодать и высшее предназначенье. Как прояснилась голова, как в ней светло! Мои мечты о родине из прошлого вступают в жизнь, и если ужас путь им проложил, моя ли в том вина? Открылся мир, и старое погибло, чтоб я построил новое. — Несчастные, не причитайте: вы благородной участью, вас ждущей, утешитесь. — Что разрушение, как не призыв творить? — — Я призван? спрашиваю разрушенье, пока оно из недр, треща, летит сюда последнее добить. — — Я спрашиваю в ясном небе зарницы, расчертившие его. — А если я от глупости наглею, убейте! Сбрасывает цепи. Ужасы, насилие меня обходят, внизу бушует Божий гнев, дурное гибнет — долой этот хлам, меня живит чистый серебряный взгляд встающей луны, ave Maria!

Молясь, опускается на колени, голоса выкликают имя Кабоги, он не обращает на них внимания; Корнелия, вооружённая мечом, Митрович и вооружённые голландские матросы по приставной лестнице влезают вдоль отвесной стены на утёс.

Корнелия

Здесь вряд ли, здесь для башни мало места, спускайтесь.

Митрович

Я точно знаю: здесь стояла башня, где он закованный лежал.

Корнелия

Но он не откликается на зов.

Митрович

Наш герцог дяде приказал его убить.

Корнелия

От герцога я не ждала такого.

Митрович

Беда: вон он лежит.

Корнелия

Спокойно, друг, Кабога жив. Кабога, стоя на коленях, в удивлении молча смотрит на неё. Ваш враг повержен: узнав, что герцог крепость захватил, Совет собрался в церкви и был раздавлен колокольней. Я вижу, вы уже не в кандалах, я принесла вам меч, Кабога, верните городу порядок, приветствую вас, новый герцог, в живых остались бедняки, они друзья вам, нет никого могущественней вас.

Митрович

Наш город ждёт, что ты его спасёшь от мародёров.

Кабога

Да, дружба выстоит, когда весь свет погибнет! С меня снял цепи верный Митрович, мечом я вам обязан и сталь холодную целую, вы принесли мне мощное знаменье, я небеса о нём просил, и вас они прислали. Я власти не хочу, пусть здесь никто не властвует отныне, лишь мудрость общая, лишь право божества и милость, и живой творящий дух в свободном проявленье. Этот меч я не для власти взял, а для служенья, ведь сила пользу приносить должна, иначе нагрешит, превознесясь. Кто нарушители порядка?

Митрович

Солдаты-иностранцы, наёмники семей, бедой воспользовались, чтоб пограбить.

Корнелия

Матросов иноземных кораблей я собрала для самообороны, оружием снабдила, привела сюда своих голландцев — это центр, объединивший и друзей Кабоги, и всех достойных граждан, и уже немало голосов вас призывают.

Кабога

Такая смелость при таком уме!

Корнелия

Ещё не выдержано испытанье. Берёт другой меч. Приказывайте и ведите нас туда, где мы нужны.

Кабога

Со мной на смерть пойти хотите? Нет, сжальтесь над отцом и для него себя поберегите, ведь вы одна — его отрада, я не могу отнять сокровище его, вы для чужого города уже довольно потрудились.

Корнелия

Стихия доброго отца взяла, он больше не со мной. Осиротев, я городу принадлежу, который вам отец. Кто меч вам дал, тот вправе сам мечом сражаться. Верно?

Кабога

Бог поведёт вас.

Корнелия

...К счастью или к смерти, я этого хочу всерьёз, он будет милостив ко мне, не даст меж радостью и горем колебаться, когда окончится борьба.

Митрович

Из крепости процессия идёт, спускаются к нам с факелами, гляньте. Кто это?

При свете факелов Хитров и другой морлах вносят раздавленного герцога.

Хитров

Герцог ранен, мы нашли его в развалинах и откопали, теперь несём. Здесь есть дорога вниз? Спуститься можно?

Герцог

С кем вы говорите?

Корнелия

С Корнелией. Я с вами говорю и ваше сердце лживое обижу: Кабога жив, смотрите, он, кого убить вы собирались, свободу обещав ему. Я рядом с ним стою, у нас оружие, а вашей власти конец.

Герцог

Конец и власти и мечтам, которые во мне вы поощряли, всё рухнуло, и только осознанье неверности моих желаний сможет их ненадолго пережить во мне!

Умирает.

Хитров

Упала голова: он слишком долго проговорил для немощи своей.

Митрович

Не скажет больше ничего, клянусь.

Хитров

О Боже, он скончался; здесь поставьте носилки, чтобы нам не уронить останки по дороге; нам пора о жёнах позаботиться.

Кабога

Как странно и как значительно! Передо мной останки герцога, здесь он меня держал в цепях и угрожал мне смертью, цепями катафалк его украшен. Смотрите, люди, повернулся мир, другая власть в нём явится — свобода. Пойдёмте, в толпах беженцев нет смысла искать родных, для всех мы наведём порядок и прогоним мародёров, и турок победим, что не замедлят напасть извне, и так, о всех заботясь, вы защитите близких вам людей.

Хитров

Вот вам моя рука; мой герцог мёртв, я поведу своих людей за вами.

Все

Пусть нас ведёт Кабога.

Кабога

Мы стремимся все к одному. Пусть наш отряд и мал, но только правды мы хотим, погоним предателей, как призрак роковой, чтобы ужас их постиг за злодеяньем. И если в эту ночь мы победим, то утром средь развалин Рагуза больше силы ощутит, чем было у неё, когда богатством её дворцы блистали. С нами Бог, спасём наш город.

Спускается по приставной лестнице, остальные за ним.

А. фон Арним. Марино Кабога. 3

Герцог

Несите Проколи к нему домой, поосторожней, а вы к нему хирурга Гридо приведите. Вы, Хитров, доставите Кабогу в замок Лаврентия. Проколи уносят, Кабога уходит прочь молча и не оглядываясь. Несчастный день: Совет замаран кровью, друзей по крови разделила смерть, как будто устарел порядок старый, и дерзость юности ничто не укротит. Вы скованы испугом до сих пор, ах, благородный ствол семей засохнет от этих распрей между разными ветвями.

Член Совета

Пускай виновный своею кровью древо напоит.

Многие

Пусть он умрёт.

Корнелия отцу

Отец, поддержите меня, чтоб слабости моей никто не видел.

Крок

Несчастное дитя, вот соль, вдохни её летучие пары, они для головы полезны.

Герцог

Ходатайств о помилованье нет, возможно, кто-то из родни попросит?

Член Совета

В речах открылся помысел его, в убийстве — воля, одного из двух и то хватило бы для казни — в чём я, кузен его, клянусь.

Все

Пусть он умрёт.

Герцог

Да, пусть умрёт согласно вашей воле, но тайно, чтобы на его родню не пал позор. Я ставлю чёрный крест на имени его, на светлом золоте, уничтожаю запись в Книге. Решение Совета я исполню.

Входит морлах Хитров.

Хитров

Мой милостивый герцог, неслыханное дело лишило вас трёх верных слуг. Хоть городская беднота всегда боялась обнажённой сабли, но тут, узнав, что мы ведём Кабогу, накинулась на нас у рынка, от ярости ослепнув; меня отбросили тотчас и зверски растоптали остальных, освободив Кабогу.

Корнелия

Опять дышу!

Крок

Молчи!

Герцог

Куда увёл его народ? Вот и настало время для меня.

Хитров

На рынке он поговорил с народом и обвинил себя в убийстве, и добровольно, под всеобщий плач, отправился крутой дорогой в крепость, где, сдавшись нашим людям, стал узником.

Герцог

Бог мой, вот редкий дух: он восхищает даже в злодеянье. — Господа, что сделать, чтобы город защитить?

Член Совета

Пусть смертный приговор Кабоге исполнят ныне же для устрашенья обнаглевшего народа. Вы видите: он опирался на мощный заговор, когда произносил здесь наглые слова. Пусть возле замка возведут высокий эшафот, поставят под ружьё весь гарнизон, и дерзость будет сломлена.

Корнелия

Вот трусость кровожадная!

Все

Как сказано, так сделаем: сегодня Кабога примет смерть при всём народе.

Герцог

Свершу, что ваша мудрость повелела. Пора о безопасности подумать. Я закрываю заседанье, господа.

Совет поспешно расходится.

Герцог про себя

День всё благоприятней с каждым часом, спешащим мимо в суматохе: я, не насторожив Совет, могу ввести солдат повсюду, мне сами семьи помогают свергнуть их. Вслух Корнелии. Я сожалею о происшествии, вы испугались?

Корнелия герцогу

Я преклонила бы колени, не будь здесь посторонних, но умоляю вас во имя тайны, что наполняет вас сейчас надеждой на близкое свершенье, спасти Кабогу: его душа достойна лучших дней, которые стране подарит ваша власть.

Герцог

Вы льстите мне ради соперника; я знаю, из-за кого меня отвергли. Из ревности я уничтожил бы его, и всё-таки любовь сильней. Я прикажу надёжным людям его доставить на турецкую границу, но только если вы исполните моё сердечное желанье, со мной корону разделив.

Корнелия тихо

Беда, здесь никакая мудрость не поможет. Вслух. Зачем я буду вам нужна, когда вы своего добьётесь? Тогда по всей стране вы будете желанны невестам куда красивее меня, вы их роднёй пополните ряды своих сторонников.

Герцог

Не расточайте бесполезно последние мгновения Кабоги! Я вас саму завоевать хочу, ваш дух богатый, и своим умом ваш ум поймать. Так соглашайтесь, поражение признайте и не стыдитесь: незаурядная судьба свела нас тут. Я воспитаю поколение мужей, вы — жён, со всей свободой и правами.

Корнелия

Отец, так можно поступить?

Крок

Ищу совета у тебя, советовавшей мне так часто. Мне жаль Кабоги, словно он мой сын.

Корнелия

Вот вам моя рука, когда Кабога будет на свободе и на престоле — вы, я стану вам супругой — не раньше.

Герцог

Как счастливо меня всё к цели приближает, о, эту руку я уже могу назвать своей, ничто земное больше не отнимет престола у меня.

Уводит Корнелию и Крока.

Нищий прежде стоявший в уголку, выходит и надевает чехлы на обитые бархатом кресла

Как мучат и преследуют друг друга богатые без всякой пользы! Ногою чувствую, на ней как будто пишет острый грифель: ещё сегодня всё переменится, совсем, до основанья. Но если бы я это крикнул всему свету, меня он, как Кабогу, объявил бы ненормальным; так лучше промолчу: всё переменится по Божьей воле.

Поёт

Очнитесь и внемлите,
    Откройте дух и очи
    И божий луч ловите,
    Забрезживший средь ночи:
    Он к праведным в тюрьму,
    Преград не ведая,
    На слёзы их во тьму
    Спешит с победою.

Где всё мертво и глухо,
    Грядёт Неизреченный,
    Чтоб дух зажечь от духа,
    Несёт огонь нетленный;
    Он, бог небесных сил,
    За дело правое
    Гонимых осенил
    Своею славою.

В эфире взоры бродят,
    Забыв о стенах тесных,
    И вам в ночи возводят
    Мосты из звёзд небесных:
    Из бездны взгляд любой,
    Что к богу тянется,
    Придёт к нему звездой
    И с ним останется.

Не силою десницы,
    А словом сокрушая,
    Он вам в камнях темницы
    Открыл ворота рая;
    Всё, что сейчас болит,
    Весь гнёт страдания,
    Блаженством окрылит
    Вас в час прощания.

Уходит.

Второе действие

Тюрьма в замке св. Лаврентия. Кабога в цепях.

Кабога

Я сдался добровольно, — и всё же бесчестные люди меня заковали, как вора, бежавшего десять раз. Все мои богатства и владения в руках правящих дураков, и всё-таки они вдобавок вытащили у меня из карманов все маленькие сокровища моей памяти. Остался только грязный листок с песней, полученный от нищего; тогда начало мне показалось слишком грустным. Ах ты вещий старичок!

Читает.

Изнутри сырой пещеры
    Этих глаз гляжу на свет:
    Мир, ликующий без меры,
    Им пронизан, им одет;
    Чем держаться с ним в разлуке,
    В тяжкой муке?
    Сквозь пение цитры гремят кандалы,
    Кричат сторожа в коридорах скалы,
    Стучат топоры, мастерят эшафот —
    Господь мой оплот.

Да, так и есть. Их смертный приговор освободил меня от любой щепетильности: они судили меня вопреки праву наших благородных домов, они из страха не позволили мне защищаться публично — они преступили собственный закон. И что помешало бы мне, будь в этой бочке порох вместо воды, а в моём взгляде — огонь, взорвать себя вместе с тюремными стенами? — Это испугало бы её, живущую на чердаке мраморного дома под крыльями грифа, — может быть, до смерти — она умерла бы со мной — ад и небо!

Читает.

Ярко рдеет, солнцу вторя,
    Вдалеке лесная сень,
    Осень, свет на всём просторе,
    У меня — тоска и тень:
    У меня сквозняк гнездится,
    Злая птица;
    У стен лихорадка, их мертвенный пот
    По каплям ко дну, застывая, ползёт,
    На склизкие плиты, где плесень и тлен —
    Чудовищный плен!

Снаружи звучит цитра.

И цитра вторит этой горькой речи с её суровой правдой.

Читает. Цитра играет мелодию.

Смотрят яблоки в оконце,
    Ветку гнут, на ней горят
    И качаются на солнце,
    Мне о милой говорят:
    Этой гибкой ветки танец,
    Их румянец...
    Цветы от тебя — как из рая привет,
    Сияет и пахнет их алый букет,
    Их срезала тихо любимой рука,
    И смерть им легка.

Песня лжёт: вместо золотых румяных яблок у решётки выросли бледные поганки, а Марина не посылала мне цветов, на которые я мог бы смотреть — когда меня мучит сомнение.

Отбрасывает листок и страстно поёт под аккомпанемент цитры.

Честной хочешь ты казаться,
    Я поверить был бы рад,
    Но опять начну терзаться,
    Чуть на город брошу взгляд:
    Ты попала в дом к злодею —
    Холодею
    И бью кандалами в скалу без конца:
    Должна быть иная страна у Творца,
    Там верность приносит нам радость одну,
    Здесь — тянет ко дну.

Пусть скала мне заслоняет
    Солнца ласкового лик,
    Всё равно росой блистает
    Этих глаз живой родник;
    Со слезами песня льётся
    И смеётся:
    Ведь сердца открытая боль не гнетёт,
    Ободрясь, смелеет оно и растёт,
    Готова к терзаньям и гибели плоть —
    Со мною Господь.

Утекают боль и время,
    Разделил нас их поток,
    Но нести тем легче бремя,
    Чем суровей мой урок;
    Сердце терпит не напрасно,
    Видит ясно:
    Сквозь спящее время оковы звенят,
    На зов их встаёт за отрядом отряд,
    На знамени — алая кровь бунтаря,
    Оно поднялось, как свободы заря,
    И в бой поведёт вас, победу даря —
    Я гибну не зря.

Вошёл Митрович с цитрой.

Митрович

Кабога, благородный друг, для тебя ещё приятно побренчать: ты всё ещё поёшь так бодро, словно у тебя всё хорошо.

Кабога

Это был ты? Мой голос порой дрожал вместе с твоими струнами.

Митрович

Клянусь стихией, нет! Мне было хорошо, как от барабанной дроби.

Кабога

Ты принёс что-то от неё — давай скорей — умоляю. Как ты ко мне пробрался? Вот это верность — навестить меня здесь, в холодном земном лоне.

Митрович

От неё ничего — и твоей благодарности я тоже не заслужил, куда там, меня приняли очень шумно, со всей турецкой музыкой. Одним словом, я сегодня комендант [сноска Арнима].

= = = = = = =

[сноска Арнима] Ловля комендантов — исторический факт. См. «Старое и новое государственное устройство королевства Далмации», Нюрнберг, 1718, с. 229.

= = = = = = =

Кабога

Пусть шутит, кто собрался жить, нам же пристали серьёзные мысли.

Митрович

Какие шутки, мне сегодня не до них. Ты, я вижу, ещё не знаешь нашей новой благоглупости, учреждённой после измены Кассори. Каждый день наёмники-венгры ловят тут и там кого-то нового, он проводит здесь день в почёте, как комендант, начальник стражи ему говорит, на что обратить внимание, ему остаётся караулить, но он отвечает жизнью за свою бдительность. Так вышло и со мной, когда я уходил с площади, где мы затоптали морлахов; я уж решил, что меня повесят, и допил остатки из фляжки — вместо этого они повесили на меня широкую перевязь со шпагой и надели соболью шапку. Мне за десять дней не усидеть всего, что они мне подают и наливают.

Кабога

Небо решило всё-таки послать мне дружеское утешенье! Думал ли ты, что я кончу так, когда вы мальчишкой таскали меня за собой по всей округе, ликуя? Ты передашь ей мой последний привет, заверишь её, что в последний миг я думал о ней!

Митрович

Никаких последних приветов и смертных часов; в вине меня сердит исключительно его манера кончаться. Когда доберёшься до последнего глотка, что ж, никто не превратит его в первый, но ты стоишь передо мной такой крепкий, что должен рассказывать о своей милой, а не о смерти. Я тебя освобожу в честь нашего детского товарищества. Ты в своём неистовстве сдался добровольно, они тем меньше собираются тебя щадить, ты им кажешься тем опасней, что смеёшься над смертью, от которой они откупились бы честью и совестью. Тебе надо бежать.

Кабога

Не хочу бежать. Хотя я пролил и не праведную кровь, она гнетёт меня так сильно, как будто мне проникла в сердце. Блуждать по свету наугад, без остановки — ведь это медленная смерть. Я пролил кровь почти родную, отец мне не простит её вовек.

Митрович

Вот что тебе мешает! Встань, взбодрись, сейчас я применю слесарный опыт и кандалы с тебя сниму! Твой Проколи встал на кривые ножки: кровопускание пошло ему на пользу, ведь он страдал избытком соков. В Совете он скорей от страха, чем от удара в обморок свалился. Небось, ты до сих пор таких кочанчиков не резал, как Проколи в десятке сюртуков, желающий казаться подородней. Здесь говорят, что он уже хлопочет, как собственность твою к рукам прибрать: считает свой испуг за тяжкий труд, которым заработал эти деньги. А худший из твоих домов он хочет сделать богадельней для своих отставных любовниц.

Кабога

Мне денег для него не жаль, пусть их берёт, а мне вернёт Марину. Ты ничего о ней не знаешь?

Митрович

Здесь никто о ней не знает. Когда освободишься, мы ворвёмся к ней, увезём с собой в Турцию. Там я всем известен, а Крок с дочкой тебе благоволят, они отрекомендуют нас в Константинополе. Люди нашего сорта пробьются везде: нам много не надо и мы на всё сгодимся.

Кабога

Что ты назвал возможным, то я могу попробовать, раз нечего терять; но, Митрович, ради себя я жизнь твою на карту не поставлю.

Митрович

Мою жизнь? — Пусть меня повесят, если мне о ней хоть что-то известно; как она выглядит, куда запрятана? во мне такого устройства вообще нет. Я делаю, без чего не могу обойтись; если мне силком что-то всучивают, разбиваю себе лоб, если отнимают, то вырвут только вместе с руками. Я тебя спасу, я уйду с тобой, ты меня не удержишь, а сволочное рагузское государство пусть ловит себе другого коменданта. Долой цепи. Вскрывает замки. Что сидишь мечтаешь! Марина тебя зовёт, Проколи ей угрожает.

Кабога

Горе мне, едва успел раскаяться в смертном грехе — опять взваливать его на душу?... Богом клянусь, он перестанет ей угрожать. Вскакивает.

Митрович

Стой, надень кандалы — за дверью шумят, спрашивают коменданта — погоди минутку, нас не должны застать вместе.

Уходит через внутреннюю дверь, в то время как входит герцог с отрядом турок.

А. фон Арним. Марино Кабога. 2

Кабога

Я сокрушён, с таким позором я не справлюсь: обесчещена красота, на которую я молился в пыли, не смея заподозрить её ни в чём низком! Не может быть — наверно, он поддерживал, воспитывал её, наверно, мои подарки не всегда попадали в её руки, он обещал мне аккуратно передавать их ей, когда я решил испытать свою любовь отсутствием, следуя его строгим принципам.

Митрович смеясь

Конечно, кто не знает благородного, целомудренного, щедрого Проколи? На девушек он смотрит лишь как на красивые картины, с надлежащего расстояния, и сдувает с них пылинки. Гляньте туда, вам везёт, а я скромно удалюсь в уголок молиться. Уходит.

Марина приближается к Кабоге и на миг поднимает покрывало

Кабога!

Кабога

И взгляд, и тон — ты до сих пор моя!

Марина

Если б ты мог взвесить мою радость от встречи с тобой, увидеть, как много для меня значишь и что я значу для тебя! О, в какой беде ты меня бросил — во власти злого Проколи!

Кабога

Проколи? Ужасно, ты принадлежишь ему?

Марина

Любовь к тебе встала у него на пути, но я пленница его безумной страсти из-за денежного долга, и никакой закон не защитит меня от него. Вокруг меня полно убийц — будь осмотрителен — не провожай, иначе я пропала — проси совета у всех святых, не отчаивайся из-за меня.

Кабога

Будь спокойна, я больше не безрассудный мальчик, державший сердце на языке, я умею молчать, умею пользоваться добрым советом, любовь обострит мой ум; живи, сохрани себя для меня и доверься моей руке и моему счастью, которое свело нас здесь.

Марина

Ты забыл Рагузу, не разглядел коварства Проколи? Морлахи показались, отвернись, прощай, любезный друг; где встретимся опять, там будет небо. Уходит.

Кабога

Будь во мне уверена, пока дышу! — Она была так близко, а пойти за ней нельзя, и мир, как после небесного явления, лежит передо мной ничтожный и открытый. По душе прошла волна тоски и радости, но буря мести уже зреет над головой Проколи. Неодолимый гнев, разве ты не видел кроткого света её глаз, окунись же в эти небесные волны; остуди раскалённый кинжал в их кротости, он жаждет крови Проколи! Этот гнев я прогоню, сегодня Рагуза требует моего голоса, моей любви! Сколькие погибли ради её блага, вырвавшись из оков мучительных и радостных обстоятельств. Сегодня я ещё поговорю с тобою, милое Отечество, и разумом тебя сумею убедить! — Кто знает, дадут ли мне это сделать завтра? Завтра я спасу любимую, и если я имею право на месть, на бурю, пусть это будет завтра. Сегодня послужу Отечеству до конца, чтобы завтрашний день весь принадлежал мне, о, только бы справиться с нынешним! А, сюда идут голландские друзья, не могу с ними говорить, не сейчас — помолюсь, утоплю беспокойство в вечном покое. Уходит.

Входит Крок, голландский посланник при турецком дворе, со своей дочерью Корнелией.

Крок

Я не окроплюсь святой водой, это запрещает моя более чистая вера.

Корнелия

Хотя бы сделайте вид, отец, у турок нам придётся притворяться ещё больше. Кажется, там преклонил колени Кабога, такое глубокое смирение в церкви всё же очень уместно.

Крок

Будь Кабога нашей веры, я ничего не имел бы против его женитьбы на тебе, милое дитя, состоятельные люди могли бы извлечь из него пользу, дав ему должность в этом городе.

Корнелия

Мой милостивый отец, разве моя покойная госпожа мать не была католической веры, и всё-таки вы до сих пор оплакиваете её кончину? И если я умру от тоски, вы тоже прольёте по мне напрасные слёзы.

Крок

Не касайся этой струны, милое дитя, ты знаешь моё мягкосердечие. Послал бы Господь добрый исход, а для этого мне нужны твой совет и твой ум.

Корнелия

Думаю, мы на верном пути, герцог как голодный набросился на роскошное парадное блюдо абсолютизма, он чувствует себя достаточно могущественным, чтобы добиться всего прямо на днях. Мы привезём известие в Константинополь; здесь, дорогой отец, начинается мой план. Я уже внушила герцогу, что Кабога нужен нам как посредник между ним, нами и императором; мы возьмём Кабогу с собой, подарками создадим ему друзей в Константинополе, возбудим подозрения против намерений герцога, ни в чём не повинного Кабогу турецкие власти назначат здешним герцогом, он в своей невинности пожнёт плоды измены, осуществит то, о чём много раз воодушевлённо нам рассказывал, всё, чего желал для счастья и блага своего Отечества. Разве он не захочет отблагодарить меня за столь деятельную любовь? Нет, я буду нужна ему и на высоте, и в величии.

Крок

Каждое твоё слово для меня — неожиданность, ты подталкиваешь меня к цели, о которой я не подозревал, будь ты юношей, что могло бы тебя сдержать? Любезное Отечество обрело бы в тебе венец своего добытого отвагой могущества.

Корнелия

С тех пор, как я увидела Кабогу, мне больше не горько быть девушкой, теперь мне самой послужит ум, который вы во мне хвалите и который я иначе потратила бы на беспокойный народ, чьё ревнивое свободолюбие в минуту раздражения порвало самые удачные планы его великих людей, словно паутину.

Крок

Ты заставляешь меня сомневаться во всём, в чём меня уверил долголетний опыт.

Корнелия

Что такое опыт? Привычка. Что такое привычка? Мягкая победа времени над свободой вечного духа.

Крок

Не могу уследить за твоей мыслью. Теперь тише, герцог идёт; теперь передай слово мне, чтобы я не стоял рядом с тобой попусту, ум заключается и в том, чтобы не всегда его проявлять.

Герцог подходит и приветствует их.

Герцог

Ваше превосходительство будете сегодня нашим желанным гостем на собрании Совета; ваша благородная госпожа дочь не боится любопытной толпы?

Корнелия

Моё Отечество меня к ней приучило, обычаи чужих народов влекут меня; и я люблю учиться.

Герцог

Здесь вы не найдёте, чему поучиться, особенно сегодня, когда всё время уйдёт на введение в Совет молодого Кабоги. Когда мы посвятим его в наш план?

Крок

Когда? Как думаешь, Корнелия, хорошо ли будет сделать это сейчас же?

Корнелия

Отец как раз мне говорил, что времени на это хватит в дороге, что его надёжность пока не так испытана, как ловкость в делах.

Крок

Правда, я так и сказал.

Герцог

Верно, залог успеха в этом предприятии — внезапность, я нанял только что три сотни безработных венгров, проходивших мимо моего поместья, и чувствую: за мною сила, — жду не дождусь часа, который всё подытожит, всё увенчает.

Крок

Спеши не торопясь, о государь. У республики, как бы она ни проржавела, всегда найдётся пара тысяч неиспорченных клинков на того, кто хочет её свергнуть, особенно на гражданина, пожелавшего возвыситься над всеми.

Корнелия

Внезапность удержит клинки в ножнах, отваге дано не нуждаться во времени, а рассерженный и ошарашенный свет не успеет опомниться, чтобы помешать ей.

Герцог

Благородная девица, вы меня окрылили — как мало я выражу, назвав вас чудом вашего пола, вы оказались бы чудом, даже принадлежа к нашему, — обладание вами гарантирует корону — простите, если натиск этих дней так без подготовки открыл вам тайные желания моего сердца — вы поняли меня, можете ли вы подарить мне то, чего робко требует моё сердце, — смогу ли я навсегда получить эту руку?

Крок

Государь, вы застали Корнелию врасплох — подумайте о разнице в вере, нравах и привычках.

Корнелия

Государь, сейчас вам нельзя жениться на чужестранке, это вам слишком хорошо известно; как станете неограниченным главой законов, тогда спросите себя, не отнимет ли у вас чужестранка доверие народа; а сейчас ваше предприятие требует всех ваших мыслей, всего внимания; ради всех нас не думайте обо мне, внимайте моему совету, как голосу книги, которая, не будучи существом, лишь передаёт вам знаки разумной воли.

Герцог

Вот самый трудный из советов, какие вы мне дали; надолго ли терпения мне хватит?

Корнелия

Занятья этих дней своим водоворотом вас скоро унесут вдаль от меня. Уже к вам приближается, смотрите, какой-то энергичный член Совета. Про себя. На этот раз мой хвалёный ум наткнулся на странную неожиданность.

Проколи быстро подходит к герцогу и отводит его в сторону.

Герцог

Что такое, Проколи?

Крок и Корнелия удаляются, рассматривая изображения в следующем приделе с видом знатоков искусства.

Проколи

Государь, я хотел срочно предостеречь вас от голландцев, они обманщики. Только что один из них, консул в Смирне, осмотрел весь мой склад с таким высокомерием, словно собирался купить все товары и ещё больше, — а под конец заявил, что всё для него слишком плохо.

Герцог

Только-то! — Через полчаса вас это перестанет сердить, потерпите. Разве вы никогда не распаковывали своих товаров напрасно? Купцу должен быть приятен сам процесс.

Проколи

Вам ещё не всё известно, ваша светлость, гнев отнимает у меня дар речи. Пока голландец водил меня за нос, Кабога, мой сумасшедший племянник, сговорившийся с ним, беседовал здесь в церкви с моей любовницей, один из моих морлахов видел их через щель в дверях.

Герцог

Бедняга Проколи, красавицу держите при себе, не принимайте вызова от молодости: в женских глазах она странным образом составляет заслугу, никто не знает, в чём тут причина.

Проколи

Я тоже был молод, но не нападал так дико и безумно на все обычаи, как этот мой племянник. Слуги голландского посланника сказали, что Кабога обручился с его дочерью Корнелией — подумайте, с иностранкой, с еретичкой.

Герцог

С Корнелией! Про себя. Не отсюда ли дует холодный ветер её отказа? Вслух. — Конечно, семьям не следует этого терпеть, но как можно судить за не решённое, не совершённое?

Проколи

Он скоро перестанет это скрывать, потому что его наглость превосходит даже его низость. Если ему что-то пришло в голову, он считает, что до него этого никто не замечал и не советовал, в мудрых установлениях нашей страны, выкупивших её жизнь у власти столетий, его ничто не устраивает; даже собственное существование, дающее ему столько прав, его возмущает; он хотел бы привлечь к правлению весь народ, не умеющий править. Деньги, видите ли, не должны вознаграждать труды правления, он бы хотел, чтобы мы даром отдавали силы и время, всё это он собирается провозгласить при вступлении в Совет. Государь, отправьте его заранее в надёжное место, он позорит родню и создаёт опасность для Отечества.

Герцог

Опасность! Горожане не бросятся на железную стену, ткачу слишком нужны его ноги, а портному — руки, каждый будет ждать от другого действий, которые для себя считает слишком опасными. Надо мне с ним познакомиться, с этим племянником, если он такой торопыга, каким вы его изобразили, то споткнётся о собственные ноги. Колокола звонят, Совет собирается, сдержитесь и представьте нам племянника.

Члены Совета собираются, приветствуют герцога, который велит выделить г-ну Кроку и его дочери два места рядом с собранием. Кабога приходит из церкви с последними членами Совета.

Кабога про себя

Слава тебе, Господи, мучительный долг посеял во мне покой, и моя любимая страна пожнёт хороший урожай.

Проколи к Кабоге

Ну, дорогой племянник, ваша речь ведь готова? Как я рад, что наконец приспело время ввести вас в собрание нобилей. К собравшимся. Светлейший герцог, благородные отцы Отечества, благородный отпрыск нашего благородного семейного древа достиг возраста, когда от него можно ждать цветов и плодов; представляю вам моего племянника Марино Кабогу, пусть он пойдёт по следам своего безвременно скончавшегося славного отца. Про себя. Пусть чёрт сегодня же сломает ему шею и отправит его вслед отцу.

Герцог

Марино Кабога занесён в Золотую книгу, открывает книгу, благородный Проколи свидетельствует, что перед нами Марино Кабога. Добро пожаловать, Кабога! Ты достиг совершеннолетия, да будет хорошим предзнаменованием твоё вступление в наш Совет, обратись к нам с почтительным приветствием.

Корнелия тихо Кроку

У меня сердце забилось, оттого что ему придётся говорить: вдруг он собьётся.

Кабога

С искренним благоговением я приветствую сегодня впервые властителей возлюбленного Отечества, и многое, что мне казалось уместным сказать, смолкает во мне перед необычайным чувством, что я вступаю в круг, который моё сердце много раз горько упрекало и о чьих намерениях я, однако, имел случай судить лишь по неудачным результатам. О дорогие сограждане, я всем сердцем желаю, приняв сегодня участие в вашем совещании, получить опровержение любых подозрений, обнаружить в привычке, в близорукости всех человеческих взглядов источник бедствия, которое всё сильнее гнетёт менее состоятельных, трудящихся праведных людей, в то время как растущее богатство наших семей приносит им во всех частях света колонии и владения. О дорогие сограждане, да обретём мы друг в друге достойных товарищей, поощряющих друг друга в уважении к добру!

Корнелия тихо Кроку

Что за прекрасная, но неумная отвага. Он себя погубит.

Проколи к Кабоге

Ты краток, племянник.

Герцог

Смиренно прежде юноши вступали, как вырастут из детских башмаков, в почтенный круг; в своём приветствии вы осудили нас и мудрость благородных патриархов назвали глупостью. Вас Проколи учил так поступать? Скажите ясно, что не приемлете вы в нас; тупое недовольство находит всё достойным порицанья, лишь мудрость ценит вещь в её связи с другими, с целым.

Проколи

Мой государь, я не учил его кощунству, однако с ранней юности он восставал против любого воспитанья.

Кабога

Вы, дядюшка, ещё и хвалите свой грех передо мной и отрекаетесь от собственных сегодняшних советов! — Обращаясь к собравшимся. Я потерял родителей так рано, а Проколи, хвалящийся, что он меня воспитывал, на это не потратил ни денег, ни забот, хотя второе обещал отцу, а первое как опекун в избытке черпал из наследства. Поэтому я среди нищих вырос и по стране ходил путями, которых вам, как нобилям, наверно, не доводилось видеть; повсюду угнетенье и беда, предательство, безумный страх и подкуп, солдатские бесчинства и шантаж меня встречали. Я наивно думал, что так устроен мир, но размышлял без устали, как нам освободить Отечество от этого позора. По странному стеченью обстоятельств в чужие страны Проколи отправил меня, едва я возмужал. Там было темнее небо, почва хуже, а солнце холодней, но я народ свободный встретил там в хижинах, не видел нищеты такой, как здесь, и каждый был уверен в имуществе своём. И содрогались они, услышав от меня, как здесь бездумно разрушает низость свой край родной. Я пробовал понять, что нас так развратило, несмотря на все стесненья и надзор суровый во имя общества. Причина в постепенном забвенье нашего истока. Откройте книгу прошлого: отцы, что государство наше основали, все превзошли суровое ученье свободы общей, все слова у них незыблемо держались в почве правды, на этих прочных сваях город рос. Тогда любой, чуть требовала совесть, высказывался, всякий называл своими жизненные блага, своею звал страну и защищал её с отвагою свободы; союзом с нами все державы дорожили, и часто наши корабли решали судьбы мира. Мы никому не предлагали денег, другие щедро нам платили за поддержку. Но вслед богатству к нам проникло рабство, и богачи объединились для правленья, что бедные сперва сочли за благо, ведь так мы избежали многих упущений. Богатые в своей торговле стремились жадно за рубеж, везде старались закрепиться и так попали в рабство к иностранцам, и свой народ в него втянули бессердечно: заморская торговля, ввоз товаров лишили хлеба наш народ, сгубили. И в запустение пришла страна, в порту полно чужих судов, солдаты-иноземцы грабят сёла, и на чужбину бедняки бегут, лишь мы, немногие, богаты. Нам надо обновить Совет людьми со всей страны, чтоб каждую беду здесь кто-то представлял, ведь только так мы восстановим честь государства.

Многие

Хватит, хватит! — Во всех словах измена — прочь!

Проколи

Вы насмешили нас, племянник, безумным предложеньем участвовать в забаве детской — ходить на головах, ногами вверх.

Кабога

Чем насмешил, серьёзностью и верой? — Святые, кровь мне остудите. Не вы ли призывали меня при введении в Совет высказаться свободно?

Проколи

Он несёт чушь, вы же знаете меня. Простите, господа, я не предупредил вас, чтоб вы меня не заподозрили в желанье присвоить имущество Кабоги, — он рано начал проявлять симптомы буйного безумья, за жизнь свою я часто опасался и позволял ему везде гулять свободно, надеясь, что его излечит упражненье телесных сил, — но пишут мне торговые партнёры, что он неделями бессмысленно молчал и разражался вдруг безудержною речью. Сейчас он в говорливой фазе и скоро снова замолчит. Есть связь и в сумасшествии, похоже, но нет фундамента под ним, в конечном счёте это бред пустой, так мы могли бы пожелать, чтоб, например, каждый подданный Рагузы в день получал по десять скудо, не зарабатывая их и не трудясь.

Многие

Как припечатал!

Смеются.

Кабога

Хоть я разумен, но коварство ваше, дядя, сведёт меня с ума. Не будь такая месть чрезмерно низкой, я у весёлого Совета спросил бы, бред ли, что вы присвоили имущество моё — ту девушку, что у меня забрали и обесчестить собрались? Эх, старый грешник, в зеркало взгляни: ты лыс, не прикрывает молодая шевелюра твоих греховных мыслей, я прочёл их.

Проколи про себя

Она ему всё рассказала. Вслух. Какие девушки? Друзья, вот бред, он называет собственностью Деву, раз я чуть-чуть затронул его воображаемую честь, он думает, что я бесчещу его собственность — виллу «Мадонна».

Многие

Надо его запереть, его сумасшествие позорит наше собрание перед чужеземцами.

Кабога

Ещё одно лишь слово, господа. Ничто внутри не подсказало вам, что истина через меня здесь говорила? — Раз к этому прикосновенью неба вы глухи, значит, вам конец. Закрывает лицо обеими ладонями. Звезда, что светит мне в глаза, как огоньки святого Эльма, что герцогу на скипетр садится: она — предвестник строгого суда. Во всех своих грехах покайтесь, ведь рассыпаются во прах от гнева Божья города, как у детей в песочнице кулич от первых струй дождя. Схожу с ума, да, чувствую, что не переживу позора.

Проколи

Вы видели звезду? Я видел паука, спустившегося с потолка на тонкой нити.

Многие

Паук — его звезда.

Проколи

Дождитесь лёта светлячков, и сможете разыгрывать пророка, как Магомет.

Кабога

Блуждающий огонёк дьявола, ты смеёшься над предостережением неба — я, точно, пророк, раз имею мужество высказывать всё, что понял с высшей ясностью. — Если бы я ещё всё исполнял, несчастный, ты бы содрогнулся предо мной.

Проколи пытаясь его схватить

Я бы тебя усмирил в своём страхе.

Кабога

Ты смел поднять на меня руку? Да ты сам у меня в руках. Закалывает Проколи, тот падает.

Проколи

На помощь! Убивают!

Корнелия вполголоса на ухо [Кабоге]

Кабога, уходите, спасайтесь, быстро.

Крок удерживая её

Родная, тише, тише.

Герцог

Хватай его, держи, эй, стража!

Входит стража.

Кабога

Не бойтесь, выполняйте долг, я вам не страшен больше: честь спасена, любовь отомщена, кровь пролилась, и тело ваше, и ни добра, ни зла мне на земле не сделать больше. Вот мой кинжал, вот руки, свяжите их; смелее, иноземцы, глазами я вас не убью.

А. фон Арним. Марино Кабога. 1

Драматическое повествование в трёх действиях

Действующие лица

Герцог Рагузы

Проколи Кабога, знатный гражданин Рагузы

Марино Кабога, знатный гражданин Рагузы

Марина

Крок, голландский посланник при турецком дворе

Корнелия Крок, его дочь

Митрович, морлахский [1] военный

Чирич, морлахский военный

Хитров и другие морлахи

Кассуба и Поло, рагузские подданные

Карофилли, ткач

Нищий

Члены Совета, стражники, монахи, народ

Место: Рагуза. Время: 1667 г.

Пролог

Сцена: читальный зал.

Иоганн Мюллер [2] выходит из книжного шкафа и говорит:

«Медленно восстанавливалась Рагуза на развалинах великого землетрясения: от него погибло шесть тысяч её граждан, остальные рассеялись. Большой Совет был в сборе, когда подземный толчок разрушил дворец, похоронивший под собою всю знать. Марино Кабога, пылкий юноша, убивший в Сенате своего дядюшку, находился в тюрьме, когда стена треснула от подземного толчка. В то время как со всех сторон вспыхивали пожары и сбивались в шайки разбойники, высокий помысел овладел Марино Кабогой. Он созвал оставшихся граждан для спасения их родного города, так он восстановил Рагузу» («Общая история», том III, с. 243).

Бюшинг [3] протягивает ему руку и продолжает:

«Республика Рагуза охватывает часть Далмации и лежит на берегу Адриатического моря, но она мала. Жители славонского происхождения, но почти все говорят по-итальянски. Турецкий император — их высший покровитель. Столица Рагуза построена хорошо, славится своею гаванью» («Описание Земли», с. 223).

Оба возвращаются на книжные полки, с которых сошли.

Первое действие

Рагуза. Вход в церковь Богородицы. Аккуратно расставленные кресла в одном из приделов обнаруживают место, где Совет собирается в торжественных случаях. Нищий на деревянной ноге стоит у дверей. Ткач Карофилли входит и осматривается.

Нищий

Ты, разумеется, искал меня, чтоб положить мне что-то в руку.

Карофилли пожимая ему руку

И положить-то больше нечего, старик.

Нищий

Рукопожатие ценней гроша, который мне высокомерно даст какой-нибудь богатый господин, притом, боясь ко мне и прикоснуться, уронит под ноги, чтоб я, как пёс, кусок свой с пола подобрал — при этом не кусаясь, как собака.

Карофилли

Заразы гложут тело богача, их тьмы, врачам работа каждый день, а покаяньям нет конца, и мы же, бедняки, по их понятиям как будто ядовиты: на волосах у нас нет розового масла. И влип же я с турецким маслом! Когда был сбор на дань для турок, мне денег не хватило, за это продали мой ткацкий стан и на корабль грузить мешки погнали, тяжёлые, с деньгами. Я управляюсь ловко с челноком, а с парусником не умею — упал и выбил плечевой сустав.

Нищий

Тебе-то что. Меня послали в горы ловить испанцам соколов, я ногу там сломал, был раньше крепким парнем, стал калекой. За что нам только эта участь — народам разным дань платить? Мы ж благороднее их всех.

Карофилли

Всё семьи с их торговлей: хотят везде внедриться, а их друзей оплачиваем мы. Ничто родное им не по нутру; подай им ткань турецкую в цветочек для одежды, из Греции вина, чтоб горло промочить. Одно чужое им годится. Так уезжайте, говорю я часто, и станьте турками, а мы, избавившись от всех забот, собою будем сами управлять.

Нищий

Всё переменится, и скоро, я это чувствую ногой, как будто я её и не терял. Я чую в воздухе великие событья.

Карофилли

Да, воздух нам принёс их: добрый ветер принёс корабль.

Нищий

Что за корабль?

Карофилли

Ты сам сказал, что я пришёл сюда искать.

Нищий

Искать корабль? Церковный неф? Великое придёт оттуда? Брось: церковь грабит бедных, да и богатых не щадит.

Карофилли

Да нет, корабль, что встал вчера на якорь, названия не помню, он привёз голландского посла с высокой белокурой дочкой, корабль идёт в Константинополь, на нём приплыл Кабога.

Нищий

Марино?

Карофилли

Здесь я искал его, ведь это церковь его семьи; он обязательно мне купит новый стан, мы с ним играли вместе — а он любил порядок, мы слушались его, хотя командовать ему не полагалось: из всей родни ему никто не помогал, я думаю, прикончи мы его, родня была бы только рада. Ах, если бы Кабога стал герцогом, тогда я занимался бы спокойно ремеслом, а он бы за морем сбывал мою работу.

Нищий

Ты молод, мало видел. Едва окажется Кабога в красном платье, он двинуться не сможет: так в нём и тесно, и тепло; корона холодит мозги, и от наследственной простуды Кабога не избавится уже.

Карофилли

Раз ты убил последнюю надежду, пускай богатый город сгинет сегодня же со всем своим дерьмом.

Нищий

Дурак, ты думаешь, с твоим станком остановились солнце и луна?

Карофилли

Нет, нет, пускай сияют втрое ярче: мои глаза увидели Кабогу.

Входят Проколи и Кабога.

Кабога обращаясь к Карофилли

Смотри-ка! — Точно, Карофилли, это ты!

Карофилли

Да, дорогой мой сударь, не знаю, как вас называть, беда и радость стиснули мне сердце. О, на одно лишь слово, мне так стыдно.

Кабога

Скажи мне всё.

Отходит с ним в сторонку, они тихо беседуют, и Кабога передаёт ему что-то, после чего Карофилли удаляется с жестами благодарности.

Проколи нищему

Вот, хромоножка, твоя доля Божьей благодати. Таких тяжёлых монет давно тебе, наверно, не бросали. Ты помолись, чтоб посетила Божья благодать меня ещё разок-другой.

Нищий

Спасибо, господин! Как ваше имя, господин? Святым ведь нужно знать, за кого я молюсь.

Проколи

Как? Ты меня не знаешь? Я Проколи с Венецианской улицы, ты разве не видел птицу над моею дверью, так называемого грифа?

Нищий

Нет, господин, нам, нищим, до сих пор ваш дом был незнаком.

Проколи

Но только мой порог не обивай, сам принесу, когда дела пойдут как надо. Короче, молись за Проколи Кабогу и за его племянника Марино, ведь я обязан прибылью ему.

Нищий

Охотно помолюсь за этого Кабогу. Приветствую вас, юный господин, я видел вас ребёнком, а ныне вы большой купец и дядю сделали богатым.

Кабога

Дядюшка, вы заставляете меня краснеть — вы оценили слишком высоко моё везение — прими, старик, мой вклад, пусть у меня в твоих молитвах тоже будет доля.

Нищий

Вы дарите, не глядя, что вытянули из кармана, примите что-нибудь взамен из моего запаса — одну из песен наугад, какую счастье мне подсунет.

Протягивает ему листок и уходит в другую часть церкви.

Кабога

Правильно, ты порядочен и не хочешь ничего брать безвозмездно. Посмотрим, что преподнесло мне счастье.

Читает

Изнутри сырой пещеры
    Этих глаз гляжу на свет —

Нет, это как в бане лыжи, приберегу на будущее, сегодня у меня нет времени для слёз. О, дни печали и безделья были и у меня, но теперь с ними покончено, я серьёзно поклялся вернуть миру долг за всё, что он мне подарил, что, поощряя, поучая, избавило меня от дурмана несчастных юношеских чувств.

Проколи

Теперь у вас не будет больше ни печальных, ни праздных дней: будете разъезжать с поручениями моего дома, я дам вам долю в прибыли. Видит Бог, я не считал вас способным на столь удачную спекуляцию, какая у вас вышла с кораллами. Голландцы заплатили вдвое, венецианцы обманули, погодите, ужо я сам их обману.

Кабога

Спасибо, дядюшка, за ваше предложенье, но я не создан для того, чтобы его принять. Конечно, я изучил торговлю, пока путешествовал, но занимался ею между делом, как другие — карточной игрой, из спекуляций я доводил до завершения лишь те, что меня забавляли, они-то и принесли мне столь богатую прибыль, что я смог блистать повсюду, не требуя у вас своих денег.

Проколи

Вы повсюду делали честь нашему дому.

Кабога

Об этом я не заботился, только искал случая увидеть всё, что люди обычно без причины прячут от чужих. — Мы можем очень многому поучиться у чужих государств, многому в искусствах, а ещё больше — в установлениях и законах.

Проколи

Да ну — по-твоему, не всё здесь устроено на самый лучший лад?

Кабога

Здесь? Обман, подкуп, произвол во всём, чтоб нас, горстку семей, оставшихся от множества тех, что некогда основали государство, вместо всего народа вознести и защитить в нашем кощунстве и высокомерии; всякий герцог — сухая губка, успевающая наполниться за единственный год правления. Моё сердце рано воспламенилось мыслью всё это исправить, но я не знал как! В чужих краях я понемногу додумался, где искать защиты от этого разложения: семьи должны принести жертву, ради собственной безопасности им не следует медлить с этим: в таланте, пожалованном божьей благодатью, они должны увидеть ровню.

Проколи

Тише, не так резво, племянник, как бы нас не услыхали, у меня мурашки по телу, вы носитесь со странными идеями. Что же нам, принять в Совет сброд, служащий всякому, кто платит?

Кабога

Вам я обязан свободой, позволившей мне узнать моё Отечество: другие семьи растят сыновей в монастыре или в аристократическом уединении, вы позволили мне всюду гулять, так что я не раз ночевал в рыночном шатре, там я узнал наш славный угнетённый народ, о, он благочестив и добр; не то что солдаты, чужеземное отродье! эти ругаются над ним, этим всё позволено.

Проколи

Вот уж не предполагал, что вы обратите внимание на подобные вещи, когда вы, не слушая моих предостережений, разгуливали всюду; тогда люди считали вас простаком и слабоумным. Ваши торговые сделки говорят о вас совсем иное, но пусть государство живёт как жило, в правлении есть хорошая сторона, вы в этом убедитесь; становится трудно отказаться от самой малой толики привычной власти.

Кабога

Мне стало бы божественно легко, не будь я по рождению вплетён в петлю, которая взяла народ за горло. Наша суровость наказывает нас самих, ведь мы, платя дань любому насилию чужеземцев, при всём высокомерии не что иное, как палачи своего народа на службе иноземных наций; нам приходится роскошествовать при закрытых дверях, чтобы турки и венецианцы не увидали нашего богатства. Вы молчите — я прав.

В церковь входит Марина под покрывалом, увидев Кабогу, на мгновение замирает в испуге, затем здоровается с Проколи и проходит мимо них.

Проколи тихо

Она его узнала, чёрт меня возьми, она вздрогнула, вздрогнула! кровь всё ещё говорит в его пользу, его надо убрать любым способом, проклятая случайность, эта встреча, она смешает мне все карты, но я переверну стол, чтобы забрать весь банк, когда упадут свечи.

Кабога

Дядюшка, вы так задумались при виде этой девицы, её фигура мне показалась знакомой — благородный облик, может быть, это наша родственница. Возможно, она из Проколи-Дельфинов?

Проколи

Ничуть не бывало, мой юный друг — нисколько не благородная, но оттого не менее хорошенькая — один взгляд на эту лапочку воспламеняет меня, как молния, и я жалею, что нахожусь в церкви — только не забирайтесь в дядюшкин курятник — моя прекрасная садовница хорошо оплачивается. Что вы так смотрите на меня, юный друг? И нашего брата любят.

Кабога

Вы шутите, вы же всегда меня учили, что по жилам развратников будет вечно бежать весь огонь ада.

Проколи

Вы были слишком юны, когда затеяли шашни с дочкой рыбака, как бишь её; и отнеслись к делу слишком серьёзно. Пословица гласит: молодость бережёт, старость тратит, — так я и поступил, и никто не даст мне шестидесяти. У меня ещё ни одного седого волоса, зубы во рту все налицо, прогуляв ночь, утром за кассой я так бодр, что вижу испорченную монету за десять шагов. Племянник, вы больше не дитя, я думаю, давно переболели сказочкой об аде, позади у нас ничто и впереди ничто, так бери и пользуйся от души: вот моя философия! Признайтесь честно, вы не урод, вы должны были нравиться иноземным женщинам, опишите мне парочку ваших приключений, я очень люблю об этом слушать; они тоже показались вам красивее, как тамошние формы правления? Говорите начистоту. Про себя. Подведу его тем временем к его вздрагивающей красотке, то-то она испугается, услышав о его грязных похождениях.

Кабога

Мне — мне рассказывать вам о своих любовных связях? — Клянусь честью, не могу вспомнить ни одной, я видел много женщин без покрывала, но всегда думал о Марине, так что уже не помню, были они красивы или нет, но они были умны и деятельны, как ни одна из наших, они справлялись с такими задачами, для которых мы здесь вряд ли найдём знающих мужчин, и при всей своей свободе казались более верными, чем наши женщины, сидящие взаперти.

Проколи про себя

Она вздрогнула, вздрогнула, пока она носит в себе неверность, как недозрелый плод, но время доведёт её грех до зрелости. Кабогу надо убрать. — Вслух. Ваши строгие принципы, вероятно, лишь обороты речи, усвоенные на чужбине; отбросьте их, здесь они ничего не стоят, над вами будут из-за них смеяться. Вы покажетесь людям рано постаревшим и пресыщенным и не сможете жениться на богатой наследнице; кто нравится многим, скоро понравится всем; многолетний опыт создаёт полководца и приносит ему доверие солдат.

Кабога

Скажите, где живёт Марина — порадуетесь, видя меня влюблённым, я напрасно спрашивал о ней в её доме, чужие люди смотрели на меня с удивлением.

Проколи

Марина — что вы — это увлечение могло бы опять зайти слишком далеко — Боже мой, ещё немного, и вы женились бы на этой девушке, навек опозорив наш род, — тогда я отослал вас, а девушка вышла за морлаха и уехала — не знаю куда.

Кабога

За морлаха! Но при мучительном прощанье она мне поклялась на распятии в вечной верности! О, я был слишком юн, был слишком верен, слишком честен, я верил и блаженствовал. Прощай, угар незрелых лет, — я рождён для более серьёзных вещей, пусть все мысли станут у меня ветвями единой любви к Отечеству и принесут плоды, моё сердце жаждет дела, я не пощажу никого и ничто, включая себя.

Проколи про себя

Это его погубит, это прогонит его, а она достанется мне. Вслух. Правильно, племянник, такой настрой меня устроит, суньте под нос герцогу и Совету свои наблюдения без церемоний, пусть прочихаются. Покажите прямо сегодня, когда вас введут в Совет, какого духа вы сын, и произведёте неизгладимое впечатление. Я так и сделал, когда вводили меня. Был жаркий день, а мы тогда ещё ходили в шубах. Выхожу для приветствия и говорю им, что не могу им пожелать ничего лучшего, чем избавление от шуб. Это прозвучало как оракул, без голосования все сбросили шубы и зааплодировали в одних рубашках.

Кабога

От шубы отказаться легче, чем от неправедного имущества и господства, я хочу сперва узнать обо всех происках и интригах последнего времени, поговорить со старыми друзьями, чтобы не наткнуться на сопротивление.

Проколи

Вы знаете более чем достаточно, да у вас и не будет времени разобрать в вашей речи все подробности, смело вперёд, большинство, в сущности, думают как вы, я уже вижу, как вас в восторге несут домой и как члены Совета поздравляют меня с таким племянником. Про себя. Налетит на них, как птица на стекло.

Быстро входит Митрович, издали делает знаки Кабоге и подходит к Проколи.

Митрович

Богатый благородный господин, я ведь говорю с могущественным, всемирно известным Проколи-Кабогой, чей золотой гриф облетает все моря?

Проколи

Короче, добрый человек: я не любитель славословий и не дам за них ни копейки.

Митрович

Я просто повторяю, что мне велел сказать мой господин, консул в Смирне Вандамм, ждущий вас перед церковью с большим нетерпением, потому что он желает купить у вас все кораллы, какие вы имеете или можете достать; через час отходит корабль в Голландию, дело срочное, оплата наличными.

Проколи

Все кораллы — наличными! — Друг, если сделка состоится, я вас не забуду. Не сердитесь, дорогой племянник, что я вас оставляю, но дело очень важное, — я вернусь, сегодня наверняка будет ещё месса.

Уходит с Митровичем, который снова тайком делает знаки Кабоге.

Кабога

Не могу понять Митровича: он её нашёл, она появится здесь, то, что мне о ней сказал Проколи, было ложью? Что же, этот человек преобразился или я никогда не знал его, как меня раньше пугали его серьёзность, его строгость, и всё-таки они меня в нём восхищали, я боролся за его одобрение. С какой деятельной серьёзностью его мудрость охватывала мир, а тут — любезник-глупец, восхищённый моим умом, неуверенный, растерянный; в жене он потерял своего доброго гения. Послушаться его и прямо сегодня позволить полной, ясной, суровой правде грянуть Совету в избалованные уши подобно буре? замкнутся ли они в своём коварстве, услышат ли меня? Я доверяю правде, не принадлежащей мне, к которой порываюсь и стремлюсь, которая, могучая и в самом слабом слове, не приестся, даже повторенная тысячу раз, которая одна возмещает моему сердцу всё, что я люблю, чего лишён.

Митрович спеша к Кабоге

Ты с ней поговорил, она уже ушла? Проколи попался на удочку, гремит сундуками, весь дом поставил на уши, голландец играет свою роль и притворяется, что готов купить всё.

Кабога

С кем я должен поговорить? Где? Здесь? С Мариной? Разве она не замужем?

Митрович

Так ты с ней не говорил? Не понял моих знаков? Не узнал её? Она, вероятно, в церкви, она должна была пройти мимо тебя!

Кабога

Пресвятая дева, это была она, я ощутил её присутствие, но не захотел поверить сердцу. Он назвал тот благородный образ своей милой.

Митрович

Конечно — конечно, — она живёт у него под тройной охраной; снаружи ждут морлахи, которые примут её на выходе из церкви.

= = = = = = =

[1] Морлахи — ныне почти исчезнувшая народность восточнороманского происхождения, занимавшая горные районы на западе Балканского полуострова. Ассимиляция морлахов к славянам заняла около шести веков.

[2] Иоганн фон Мюллер (1752–1809), швейцарский историк, публицист и государственный деятель, в 1791 г. возведён в дворянское звание императором Леопольдом II.

[3] Антон Фридрих Бюшинг (1724–1793), немецкий географ.

Кернер. Книжка с картинками 15

Химик Штауденмайер и его друзья

Своеобразным, оригинальным человеком был тогда в Людвигсбурге химик Штауденмайер. Думаю, он родился в Марбахе; он переехал в Людвигсбург уже, когда мой отец ещё там служил. Много лет он прожил в Петербурге в качестве химика и адмиралтейского аптекаря. Его дом находился недалеко от суконной фабрики на Задней Дворцовой улице. Он был химиком до мозга костей и носил на лице почётную химическую отметину: в Петербурге, отливая из нового сплава литеры, он потерял один глаз. Это был худой мужчина среднего роста, его волосы, снежно-белые, хотя он тогда, наверно, был не старше пятидесяти, вились длинными локонами, а лицо было изрезано глубокими морщинами от времени, проведённого в размышлениях и труде. Он нажил состояние и сохранял его экономией и мелкими химическими работами (потому что никак не мог их бросить). У него не было детей. Его жена была литовка. При низком росте у неё было длинное туловище, и я часто говорил ей, что уличаю её в отсутствии ног. Она необыкновенно любила своего мужа, как и он её. Этот человек сделал несколько интересных открытий, особенно в технической химии, охотно демонстрировал их своим более близким знакомым, но всегда хранил в глубокой тайне способ их приготовления. То было время суррогатов, благоприятное для его исследовательского ума. Он создал суррогаты всех колониальных товаров, показывал их друзьям и угощал ими. У него мы ели превосходный сахар, извлечённый, однако, не из сахарного тростника, пили отличный кофе, только не из обычных кофейных зёрен; он раздавал ароматнейшие корицу и гвоздику, однако они были изготовлены им; он изобрёл и суррогат хинной коры, применявшийся самым успешным образом в больницах, особенно в Гамбурге. Тогда ему предлагали большие деньги за раскрытие способа производства этого суррогата хины, однако он не поддавался, а предпочитал присылать суррогат безвозмездно. Разнообразные минеральные воды и шипучие вина, которые он умел приготовлять быстро, ex tempore, всегда стояли у него наготове для друзей. Если у него допытывались, как он делает то или другое, его рот начинал складываться в плутовскую улыбку, а единственный голубой глаз косил и ярко сиял — но он хранил молчание.

Особенно мастерски он готовил различные тонкие уксусы, а также консервировал в этих кристальной прозрачности уксусах различные плоды, так что те сохраняли естественные цвет и форму, что сейчас встречается часто, но тогда было ещё тайной. Королевский стол заказывал их тогда только ему, хотя он жил в постоянных распрях со двором. Когда Штауденмайер устраивался в Людвигсбурге, мой отец принял в нём большое участие; уже поэтому тот всегда был приветлив и в свободные часы иногда приглашал меня, угощал своими суррогатами и много рассказывал о своей жизни в России, об изготовленных им препаратах, о химиках и врачах, с которыми общался. Чем ближе он меня узнавал, тем ясней становилось и ему, что я не гожусь для купеческих занятий и что при моём пристрастии к природе и наукам о ней мне следует изучать их в университете. Мне нравилось, когда он так говорил, но я дрожал и колебался, не видя для себя никакой возможности осуществить это.

Г-жа фон Гайсберг и её кошки

Неподалёку от дома химика жило ещё одно оригинальное существо; это была некая г-жа фон Гайсберг, урождённая Икскюль[*]. Она жила отдельно от мужа в компании множества кошек. У неё был подлинный кошачий монастырь, в котором она была аббатисой. Одевалась она в рясу, словно капуцин; вокруг туловища был обёрнут кушак, на котором висел длинный нож, волосы она остригла, а на голове носила, на мужской манер, белый колпак. Черты её лица были скорей мужскими, чем женскими. Её комната отапливалась большой русской печью, которую химик рекомендовал ей и для неё построил.

= = = = = = =

[*] Uexküll — немецкий дворянский род (с XIII в.) из Бременского архиепископства, расселившийся затем в Прибалтике, Швеции, Бадене и Вюртемберге. Род именуется по своему первому лену — латвийскому городу Икшкиле.

= = = = = = =

Возле этой печи, в комнате она готовила еду для себя и своих кошек и отрезала её длинным кухонным ножом. Если кошки слишком размножались, она пользовалась этим же ножом, чтобы отрезать головы избыточным котятам. В её комнате царил величайший беспорядок. Кухонная утварь, мебель и портреты стояли и лежали вперемешку. Бóльшую часть её комнаты занимала большая кровать с балдахином, так называемым «небом», на которой любимая кошка отдыхала со своим семейством и разрешалась от бремени. В окружении этой женщины и во всём её облике было нечто демоническое, ведьминское. В сопровождении большой процессии кошек, многие из которых скакали на задних лапах (так она их научила), она часто прогуливалась за своим домом, примыкавшим к дому химика. Там я часто тайком наблюдал за нею. Я слышал, как она общалась с ними на особом, похожем на кошачьи звуки языке и затем на лужайке кормила их валерьяной, после чего они демонстрировали самые удивительные позы и прыжки, а она как будто забавлялась и подражала им, прыгая похожим образом.

Эта картина всегда напоминала мне прелатшу с совиной головой из Маульбронна и рядом — процессию крыс, в лунном свете шествующих к монастырскому фонтану. Я видел в той и другой — в той, что с кошками, и той, что с крысами, — подлинные образы из сказок про ведьм. Когда потом эта женщина умерла в Штутгарте и её гроб принесли на кладбище, две её любимые кошки, спрятавшиеся под покровом возле хозяйки, выскочили из-под него и нырнули под надгробия.

Вблизи сада этой дамы у химика был сарайчик, в котором он расставлял свои уксусы; но он утверждал, что сарайчик следует перенести: каждый раз после того, как эта женщина проходила по саду с кошками, он-де замечал, что его уксусы потеряли прежнюю прозрачность, а зачастую, что они совсем испортились.

Г-н фон Икскюль

Лучшего мнения химик был о брате этой женщины. То был г-н фон Икскюль, часто навещавший его в компании художницы Симановиц. Ещё чаще я встречал этого, тоже очень оригинального, человека у моего старшего друга Конца. Если в дверь постучали с такой силой, что все вздрогнули, значит, наверняка явился г-н фон Икскюль. Он потерял слух и каждый раз стучал в дверь так сильно и так долго, чтобы, наконец, самому услышать. Этот человек употребил бóльшую часть своего солидного состояния на путешествия за художественными впечатлениями и коллекционирование сокровищ искусства, а именно, живописи и гравюр, а также на поддержку художников. В разное время и всё дольше он жил в Италии, в Риме, стал другом и меценатом всех немецких художников, находившихся тогда в Риме, в особенности из Вюртемберга, как то гениального Коха, Вэхтера[*], Шика и др. К его суждениям мир искусства прислушивался; ведь он благодаря такому общению с художниками и созерцанию произведений искусства самых разных школ, в особенности итальянских, превратился в знатока со вкусом и верным глазом. Он мастерски рассказывал о происшествиях.

= = = = = = =

[*] Эберхард Георг Фридрих фон Вэхтер (1762–1852) — выдающийся представитель немецкого классицизма, сын оберамтмана, как сам Кернер. Учился в Карловой школе в Штутгарте, затем занимался самообразованием, в 1785–1792 стажировался в Париже у Ж.-Б. Реньо, Ж.-Л. Давида, А.-Ж. Гро. После поездки в Италию переселился в Вену и работал как иллюстратор на издательство Котты. Главным произведением Вэхтера считается картина «Иов и его друзья» (1797–1824).

= = = = = = =

В жизнеописании старинного архитектора Шикхардта, сделанного Эберхардтом фон Геммингеном, которое Икскюль издал с предисловием своего друга Конца, содержится набросок истории развития изобразительного искусства в Вюртемберге со времён Шикхардта (1560) и до 1815 г., обнаруживающий его призвание к профессии искусствоведа. Его многосторонняя переписка с художниками и знатоками искусства его времени, как и другие примечательные рукописи, которые, по-видимому, ещё хранятся, запертые в чемодан, у одного из его наследников, безусловно, заслуживают просмотра и публикации.

Он был до того тугоух, что поговорить с ним можно было только через слуховую трубу. Однажды в моём присутствии химик прокричал в неё, вспомнив о выставленных в сарайчике уксусах: «Всё-таки не понимаю, как сестра такого любителя прекрасного может терпеть вокруг себя этих отвратительных кошек». — «Ах, — сказал тот, — каждый живёт по своей фантазии, и меня радует, если у человека есть хоть какая-то; ваши кошки, мой дорогой, — это бутылки с уксусом!» — «Да, — сказал химик, взглянув на меня, — были! но сейчас я с удовольствием разбил бы их все, в них больше нет счастья!»

Художница Симановитц и два других друга

Художница Симановитц[*] тоже принадлежала к оригинальным жительницам Людвигсбурга. Часто я встречал её у химика, особенно в то время, когда она в своей свободной, остроумной манере писала маслом портреты — его и его любимой Кэти (так звалась жена химика). Чувство прекрасного, разумеется, позволило ей изобразить химика не иначе, как в профиль, а именно с той стороны, с которой у него ещё оставался глаз.

= = = = = = =

[*] Кунигунда София Людовика Симановиц, урождённая Райхенбах (1759–1827) — дочь фельдшера (хирурга) Иеремии Фридриха Райхенбаха. Всю жизнь дружила с сестрой Шиллера Кристофиной, в замужестве Райнвальд. Братья и племянники Людовики отличились в Вюртемберге, одному племяннику, естествоиспытателю, было пожаловано дворянство. Путешествие в Париж оплатили ей герцог Карл Евгений и герцогиня Франциска фон Хоэнхайм. В 1791 г., вернувшись, Людовика вышла замуж за лейтенанта Франца Симановица, с которым была к тому времени помолвлена уже пять лет. В 1827 г. он умер, и Людовика сразу вслед за ним.

= = = = = = =

Но в этом глазу химика явственно проступала жизнь и его угасшего глаза, единственный глаз выражал столько жизни, что вы скоро переставали замечать отсутствие второго, поэтому я считал, что она могла бы спокойно изобразить его и анфас. В её картинах заключалась необыкновенная нежность, которой, однако, доставало и силы, и правды; это были характерные образы без рабского воспроизведения отдельных черт. Искусство живописи было этой женщине врождено, а не преподано. Благодаря интенсивному общению с художниками и многими превосходными людьми, которых ещё можно было отыскать в Академии Карла, а также благодаря нескольким путешествиям в Париж её искусство и научные знания росли.

Жуткие сцены французской революции она застала в Париже, где мой брат Георг, к которому относятся её процитированные выше слова, часто сопровождал и защищал её. Отец Шиллера был давним другом её отца, так что уже в раннем детстве она играла с Шиллером и разделила с ним его первые уроки. Она пользовалась также дружбой гениального художника Вэхтера. Наряду с этим искусством она исполняла обязанности заботливой, верной супруги славного, но всё время хворавшего человека и была самой рассудительной, притом самой скромной, хозяйкой. Её черты не были правильны, но привлекали выражавшимися в них умом, кротостью и благожелательностью.[сноска Кернера]

= = = = = = =

[сноска Кернера] Биографию этой художницы, а также подробный рассказ о её подруге Фосслер можно найти в книге «Людовика...» автора «Рождественской ёлки 1846 г.»

= = = = = = =

Сын одного фабриканта кож из Людвигсбурга, Йонатан Хельман был другом моего брата.

Он сам был дубильщиком и занимался этим ремеслом у своего отца умело и осмотрительно. При этом он, изучая языки, а также — самостоятельно — историю, политику и поэзию, развил в себе ясный разум, приобрёл необыкновенные познания и имел вес в глазах самых учёных мужей. Он был порядком старше меня, но принимал во мне искреннее участие. Часто я заставал его у Штауденмайера. «Сыновей долины» Вернера[*], тогда только что вышедших в свет, я получил при его посредничестве, как и странную книжку «Диа-на-сора» г-на фон Майера, остроумного человека, с которым я потом познакомился лично; что было для меня тем удивительней, что мой брат Карл особенно увлекался этим сочинением. У Хельмана и Штауденмайера я также встречал уже упомянутого доброго военного врача (впоследствии армейского врача) д-ра Константена. Они оба радовались моим научным увлечениям и сожалели, что я на суконной фабрике среди столь испорченных людей предаюсь убивающим ум занятиям.[сноска Кернера]

= = = = = = =

[*] Фридрих Людвиг Захария Вернер (1768–1823) — поэт и драматург, земляк Гофмана, мистик, масон. Драма «Сыновья долины» (1803–1804) рассказывает о роспуске ордена тамплиеров. Вернер общался с Гёте, и тот поставил в Ваймаре его трагедию «Ванда» (1808), а затем короткую трагедию «Двадцать четвёртое февраля». После трёх неудачных браков Вернер уехал в Рим и перешёл в католичество. Был посвящён в сан, служил в Каменце-Подольском. С 1819 г. жил в Вене.

[сноска Кернера] Хельман, впоследствии обосновавшийся как хозяин фабрики в Неккарштайнахе, отличился как член гессенской палаты.

= = = = = = =

О моих братьях и сёстрах в то время. Моя сестра Вильгельмина

Во время жизни на этой фабрике я лишился общества и моей дорогой сестры Вильгельмины, которая, выйдя замуж за пределами Людвигсбурга, вернулась в окрестности Маульбронна. Уже в монастыре Маульбронн дом моего отца часто посещал соседний священник, пастор Штайнбайс из Эльбронна. Это был человек с умом и чувством юмора. Своей внешностью он не мог покорить обыкновенную девушку; потому что уже в среднем возрасте серебряные волосы венком окружали его блестящую лысину, которую он шутя сравнивал с шлемом Мамбрина. При этом его лицо было сильно вытянуто, однако голубые глаза были полны ума, и его речи нельзя было слушать без удовольствия.

Он родился в 1762 г. в Файингене, в бюргерской семье, сделал по рекомендации тамошних духовных лиц обычную карьеру вюртембергского теолога, однако, выпущенный из Тюбингена, дольше всего проработал воспитателем в семье барона дю Бо дю Тиль[*] в Браунфельсе.

= = = = = = =

[*] Видимо, Штайнбайс работал на Фердинанда дю Тиль, офицера в армии герцога Брауншвейгского, и воспитывал его сына Карла Вильгельма Генриха дю Бо дю Тиль, с 1802 г. камергера герцога Дармштадтского, с 1821 г. министра иностранных дел и министра финансов, олицетворявшего реакцию в Гессен-Дармштадте. Во время революции 1848 г. герцогу пришлось уволить К. В. Г. — В пользу предположения говорит следующее: К. В. Г. родился в 1777 г. в Браунфельсе и умер в 1859 г. в Дармштадте; он посещал школу в Нешателе и Карлову школу в Штутгарте. Наконец, ниже Кернер упоминает, что один из мальчиков, которого воспитывал Штайнбайс, потом стал дармштадтским премьер-министром. Род дю Бо происходит из Нормандии. В начале XVIII в. дед К. В. Г. эмигрировал из Франции по конфессиональной причине.

= = = = = = =

Об этом г-не дю Тиль он говаривал:

«То был человек, который, если бы я вообще был способен усомниться в человеческой добродетели, уберёг бы меня от этого своей добродетелью.» Ему отдали на воспитание двух сыновей, один из которых — ныне здравствующий бывший дармштадтский премьер-министр дю Тиль. С ними он часто имел случай путешествовать по Германии, Швейцарии и Савойе, а также два года прожил с воспитанниками в Нешателе и четыре — в Штутгарте. Из Швейцарии и Штутгарта он продолжал переписываться с тёткой своих воспитанников, фройлайн фон Ассебург, на немецком и французском языках. Эти его письма полны живых описаний сцен природы и происшествий.

Этот человек уже в то время выразил желание получить мою сестру Вильгельмину в супруги, но её сердце как будто ещё было полно другой склонностью; затем вмешались обстоятельства. Теперь, когда спустя годы он в Людвигсбурге сделал ей предложение, она заключила с ним союз супружеской любви, о чём ни разу не пожалела. Чистота и сердце без единой тёмной складки были истинной сутью её супруга, почвой, на которой цвели светлый юмор и несгибаемая воля к жизни, привлекавшие к нему всех. Гуманность была принципом, по которому он действовал, в том числе как наставник своей паствы, и правило, которое он ей предписывал, гласило: «Если тебя обманут девяносто девять человек, от сотого опять жди добра». —

Его смерть стала красноречивым свидетельством для окружавших его близких, что человеческая наука не может достичь высшего и вечного, если ей не явится на подмогу свет с небес.

От этого брака родилось четыре девочки и двое сыновей, достойные дети славных родителей, причём старший сын отличился как металлург и механик.

Моя добрая мать в конце жизни перебралась к этому зятю, а именно, на его последнее место жительства — в Ильсфельд близ Хайльбронна, где давно покоится вместе с ним на одном и том же кладбище. Но смерть обоих пришлась не на мою юность, а случилась гораздо позже.

Удаление моей сестры Вильгельмины огорчало меня тем, что из всей родни я только с нею мог делиться своими поэтическими опытами, потому что в этом лишь она меня понимала. Она время от времени тоже пробовала силы в стихотворной речи (даже в самом преклонном возрасте), и поскольку я только что рассказал о смерти её мужа, то хочу привести стихотворение, которое после его смерти мне продиктовали моё религиозное чувство и её горе.