Кернер. Книжка с картинками 15

Химик Штауденмайер и его друзья

Своеобразным, оригинальным человеком был тогда в Людвигсбурге химик Штауденмайер. Думаю, он родился в Марбахе; он переехал в Людвигсбург уже, когда мой отец ещё там служил. Много лет он прожил в Петербурге в качестве химика и адмиралтейского аптекаря. Его дом находился недалеко от суконной фабрики на Задней Дворцовой улице. Он был химиком до мозга костей и носил на лице почётную химическую отметину: в Петербурге, отливая из нового сплава литеры, он потерял один глаз. Это был худой мужчина среднего роста, его волосы, снежно-белые, хотя он тогда, наверно, был не старше пятидесяти, вились длинными локонами, а лицо было изрезано глубокими морщинами от времени, проведённого в размышлениях и труде. Он нажил состояние и сохранял его экономией и мелкими химическими работами (потому что никак не мог их бросить). У него не было детей. Его жена была литовка. При низком росте у неё было длинное туловище, и я часто говорил ей, что уличаю её в отсутствии ног. Она необыкновенно любила своего мужа, как и он её. Этот человек сделал несколько интересных открытий, особенно в технической химии, охотно демонстрировал их своим более близким знакомым, но всегда хранил в глубокой тайне способ их приготовления. То было время суррогатов, благоприятное для его исследовательского ума. Он создал суррогаты всех колониальных товаров, показывал их друзьям и угощал ими. У него мы ели превосходный сахар, извлечённый, однако, не из сахарного тростника, пили отличный кофе, только не из обычных кофейных зёрен; он раздавал ароматнейшие корицу и гвоздику, однако они были изготовлены им; он изобрёл и суррогат хинной коры, применявшийся самым успешным образом в больницах, особенно в Гамбурге. Тогда ему предлагали большие деньги за раскрытие способа производства этого суррогата хины, однако он не поддавался, а предпочитал присылать суррогат безвозмездно. Разнообразные минеральные воды и шипучие вина, которые он умел приготовлять быстро, ex tempore, всегда стояли у него наготове для друзей. Если у него допытывались, как он делает то или другое, его рот начинал складываться в плутовскую улыбку, а единственный голубой глаз косил и ярко сиял — но он хранил молчание.

Особенно мастерски он готовил различные тонкие уксусы, а также консервировал в этих кристальной прозрачности уксусах различные плоды, так что те сохраняли естественные цвет и форму, что сейчас встречается часто, но тогда было ещё тайной. Королевский стол заказывал их тогда только ему, хотя он жил в постоянных распрях со двором. Когда Штауденмайер устраивался в Людвигсбурге, мой отец принял в нём большое участие; уже поэтому тот всегда был приветлив и в свободные часы иногда приглашал меня, угощал своими суррогатами и много рассказывал о своей жизни в России, об изготовленных им препаратах, о химиках и врачах, с которыми общался. Чем ближе он меня узнавал, тем ясней становилось и ему, что я не гожусь для купеческих занятий и что при моём пристрастии к природе и наукам о ней мне следует изучать их в университете. Мне нравилось, когда он так говорил, но я дрожал и колебался, не видя для себя никакой возможности осуществить это.

Г-жа фон Гайсберг и её кошки

Неподалёку от дома химика жило ещё одно оригинальное существо; это была некая г-жа фон Гайсберг, урождённая Икскюль[*]. Она жила отдельно от мужа в компании множества кошек. У неё был подлинный кошачий монастырь, в котором она была аббатисой. Одевалась она в рясу, словно капуцин; вокруг туловища был обёрнут кушак, на котором висел длинный нож, волосы она остригла, а на голове носила, на мужской манер, белый колпак. Черты её лица были скорей мужскими, чем женскими. Её комната отапливалась большой русской печью, которую химик рекомендовал ей и для неё построил.

= = = = = = =

[*] Uexküll — немецкий дворянский род (с XIII в.) из Бременского архиепископства, расселившийся затем в Прибалтике, Швеции, Бадене и Вюртемберге. Род именуется по своему первому лену — латвийскому городу Икшкиле.

= = = = = = =

Возле этой печи, в комнате она готовила еду для себя и своих кошек и отрезала её длинным кухонным ножом. Если кошки слишком размножались, она пользовалась этим же ножом, чтобы отрезать головы избыточным котятам. В её комнате царил величайший беспорядок. Кухонная утварь, мебель и портреты стояли и лежали вперемешку. Бóльшую часть её комнаты занимала большая кровать с балдахином, так называемым «небом», на которой любимая кошка отдыхала со своим семейством и разрешалась от бремени. В окружении этой женщины и во всём её облике было нечто демоническое, ведьминское. В сопровождении большой процессии кошек, многие из которых скакали на задних лапах (так она их научила), она часто прогуливалась за своим домом, примыкавшим к дому химика. Там я часто тайком наблюдал за нею. Я слышал, как она общалась с ними на особом, похожем на кошачьи звуки языке и затем на лужайке кормила их валерьяной, после чего они демонстрировали самые удивительные позы и прыжки, а она как будто забавлялась и подражала им, прыгая похожим образом.

Эта картина всегда напоминала мне прелатшу с совиной головой из Маульбронна и рядом — процессию крыс, в лунном свете шествующих к монастырскому фонтану. Я видел в той и другой — в той, что с кошками, и той, что с крысами, — подлинные образы из сказок про ведьм. Когда потом эта женщина умерла в Штутгарте и её гроб принесли на кладбище, две её любимые кошки, спрятавшиеся под покровом возле хозяйки, выскочили из-под него и нырнули под надгробия.

Вблизи сада этой дамы у химика был сарайчик, в котором он расставлял свои уксусы; но он утверждал, что сарайчик следует перенести: каждый раз после того, как эта женщина проходила по саду с кошками, он-де замечал, что его уксусы потеряли прежнюю прозрачность, а зачастую, что они совсем испортились.

Г-н фон Икскюль

Лучшего мнения химик был о брате этой женщины. То был г-н фон Икскюль, часто навещавший его в компании художницы Симановиц. Ещё чаще я встречал этого, тоже очень оригинального, человека у моего старшего друга Конца. Если в дверь постучали с такой силой, что все вздрогнули, значит, наверняка явился г-н фон Икскюль. Он потерял слух и каждый раз стучал в дверь так сильно и так долго, чтобы, наконец, самому услышать. Этот человек употребил бóльшую часть своего солидного состояния на путешествия за художественными впечатлениями и коллекционирование сокровищ искусства, а именно, живописи и гравюр, а также на поддержку художников. В разное время и всё дольше он жил в Италии, в Риме, стал другом и меценатом всех немецких художников, находившихся тогда в Риме, в особенности из Вюртемберга, как то гениального Коха, Вэхтера[*], Шика и др. К его суждениям мир искусства прислушивался; ведь он благодаря такому общению с художниками и созерцанию произведений искусства самых разных школ, в особенности итальянских, превратился в знатока со вкусом и верным глазом. Он мастерски рассказывал о происшествиях.

= = = = = = =

[*] Эберхард Георг Фридрих фон Вэхтер (1762–1852) — выдающийся представитель немецкого классицизма, сын оберамтмана, как сам Кернер. Учился в Карловой школе в Штутгарте, затем занимался самообразованием, в 1785–1792 стажировался в Париже у Ж.-Б. Реньо, Ж.-Л. Давида, А.-Ж. Гро. После поездки в Италию переселился в Вену и работал как иллюстратор на издательство Котты. Главным произведением Вэхтера считается картина «Иов и его друзья» (1797–1824).

= = = = = = =

В жизнеописании старинного архитектора Шикхардта, сделанного Эберхардтом фон Геммингеном, которое Икскюль издал с предисловием своего друга Конца, содержится набросок истории развития изобразительного искусства в Вюртемберге со времён Шикхардта (1560) и до 1815 г., обнаруживающий его призвание к профессии искусствоведа. Его многосторонняя переписка с художниками и знатоками искусства его времени, как и другие примечательные рукописи, которые, по-видимому, ещё хранятся, запертые в чемодан, у одного из его наследников, безусловно, заслуживают просмотра и публикации.

Он был до того тугоух, что поговорить с ним можно было только через слуховую трубу. Однажды в моём присутствии химик прокричал в неё, вспомнив о выставленных в сарайчике уксусах: «Всё-таки не понимаю, как сестра такого любителя прекрасного может терпеть вокруг себя этих отвратительных кошек». — «Ах, — сказал тот, — каждый живёт по своей фантазии, и меня радует, если у человека есть хоть какая-то; ваши кошки, мой дорогой, — это бутылки с уксусом!» — «Да, — сказал химик, взглянув на меня, — были! но сейчас я с удовольствием разбил бы их все, в них больше нет счастья!»

Художница Симановитц и два других друга

Художница Симановитц[*] тоже принадлежала к оригинальным жительницам Людвигсбурга. Часто я встречал её у химика, особенно в то время, когда она в своей свободной, остроумной манере писала маслом портреты — его и его любимой Кэти (так звалась жена химика). Чувство прекрасного, разумеется, позволило ей изобразить химика не иначе, как в профиль, а именно с той стороны, с которой у него ещё оставался глаз.

= = = = = = =

[*] Кунигунда София Людовика Симановиц, урождённая Райхенбах (1759–1827) — дочь фельдшера (хирурга) Иеремии Фридриха Райхенбаха. Всю жизнь дружила с сестрой Шиллера Кристофиной, в замужестве Райнвальд. Братья и племянники Людовики отличились в Вюртемберге, одному племяннику, естествоиспытателю, было пожаловано дворянство. Путешествие в Париж оплатили ей герцог Карл Евгений и герцогиня Франциска фон Хоэнхайм. В 1791 г., вернувшись, Людовика вышла замуж за лейтенанта Франца Симановица, с которым была к тому времени помолвлена уже пять лет. В 1827 г. он умер, и Людовика сразу вслед за ним.

= = = = = = =

Но в этом глазу химика явственно проступала жизнь и его угасшего глаза, единственный глаз выражал столько жизни, что вы скоро переставали замечать отсутствие второго, поэтому я считал, что она могла бы спокойно изобразить его и анфас. В её картинах заключалась необыкновенная нежность, которой, однако, доставало и силы, и правды; это были характерные образы без рабского воспроизведения отдельных черт. Искусство живописи было этой женщине врождено, а не преподано. Благодаря интенсивному общению с художниками и многими превосходными людьми, которых ещё можно было отыскать в Академии Карла, а также благодаря нескольким путешествиям в Париж её искусство и научные знания росли.

Жуткие сцены французской революции она застала в Париже, где мой брат Георг, к которому относятся её процитированные выше слова, часто сопровождал и защищал её. Отец Шиллера был давним другом её отца, так что уже в раннем детстве она играла с Шиллером и разделила с ним его первые уроки. Она пользовалась также дружбой гениального художника Вэхтера. Наряду с этим искусством она исполняла обязанности заботливой, верной супруги славного, но всё время хворавшего человека и была самой рассудительной, притом самой скромной, хозяйкой. Её черты не были правильны, но привлекали выражавшимися в них умом, кротостью и благожелательностью.[сноска Кернера]

= = = = = = =

[сноска Кернера] Биографию этой художницы, а также подробный рассказ о её подруге Фосслер можно найти в книге «Людовика...» автора «Рождественской ёлки 1846 г.»

= = = = = = =

Сын одного фабриканта кож из Людвигсбурга, Йонатан Хельман был другом моего брата.

Он сам был дубильщиком и занимался этим ремеслом у своего отца умело и осмотрительно. При этом он, изучая языки, а также — самостоятельно — историю, политику и поэзию, развил в себе ясный разум, приобрёл необыкновенные познания и имел вес в глазах самых учёных мужей. Он был порядком старше меня, но принимал во мне искреннее участие. Часто я заставал его у Штауденмайера. «Сыновей долины» Вернера[*], тогда только что вышедших в свет, я получил при его посредничестве, как и странную книжку «Диа-на-сора» г-на фон Майера, остроумного человека, с которым я потом познакомился лично; что было для меня тем удивительней, что мой брат Карл особенно увлекался этим сочинением. У Хельмана и Штауденмайера я также встречал уже упомянутого доброго военного врача (впоследствии армейского врача) д-ра Константена. Они оба радовались моим научным увлечениям и сожалели, что я на суконной фабрике среди столь испорченных людей предаюсь убивающим ум занятиям.[сноска Кернера]

= = = = = = =

[*] Фридрих Людвиг Захария Вернер (1768–1823) — поэт и драматург, земляк Гофмана, мистик, масон. Драма «Сыновья долины» (1803–1804) рассказывает о роспуске ордена тамплиеров. Вернер общался с Гёте, и тот поставил в Ваймаре его трагедию «Ванда» (1808), а затем короткую трагедию «Двадцать четвёртое февраля». После трёх неудачных браков Вернер уехал в Рим и перешёл в католичество. Был посвящён в сан, служил в Каменце-Подольском. С 1819 г. жил в Вене.

[сноска Кернера] Хельман, впоследствии обосновавшийся как хозяин фабрики в Неккарштайнахе, отличился как член гессенской палаты.

= = = = = = =

О моих братьях и сёстрах в то время. Моя сестра Вильгельмина

Во время жизни на этой фабрике я лишился общества и моей дорогой сестры Вильгельмины, которая, выйдя замуж за пределами Людвигсбурга, вернулась в окрестности Маульбронна. Уже в монастыре Маульбронн дом моего отца часто посещал соседний священник, пастор Штайнбайс из Эльбронна. Это был человек с умом и чувством юмора. Своей внешностью он не мог покорить обыкновенную девушку; потому что уже в среднем возрасте серебряные волосы венком окружали его блестящую лысину, которую он шутя сравнивал с шлемом Мамбрина. При этом его лицо было сильно вытянуто, однако голубые глаза были полны ума, и его речи нельзя было слушать без удовольствия.

Он родился в 1762 г. в Файингене, в бюргерской семье, сделал по рекомендации тамошних духовных лиц обычную карьеру вюртембергского теолога, однако, выпущенный из Тюбингена, дольше всего проработал воспитателем в семье барона дю Бо дю Тиль[*] в Браунфельсе.

= = = = = = =

[*] Видимо, Штайнбайс работал на Фердинанда дю Тиль, офицера в армии герцога Брауншвейгского, и воспитывал его сына Карла Вильгельма Генриха дю Бо дю Тиль, с 1802 г. камергера герцога Дармштадтского, с 1821 г. министра иностранных дел и министра финансов, олицетворявшего реакцию в Гессен-Дармштадте. Во время революции 1848 г. герцогу пришлось уволить К. В. Г. — В пользу предположения говорит следующее: К. В. Г. родился в 1777 г. в Браунфельсе и умер в 1859 г. в Дармштадте; он посещал школу в Нешателе и Карлову школу в Штутгарте. Наконец, ниже Кернер упоминает, что один из мальчиков, которого воспитывал Штайнбайс, потом стал дармштадтским премьер-министром. Род дю Бо происходит из Нормандии. В начале XVIII в. дед К. В. Г. эмигрировал из Франции по конфессиональной причине.

= = = = = = =

Об этом г-не дю Тиль он говаривал:

«То был человек, который, если бы я вообще был способен усомниться в человеческой добродетели, уберёг бы меня от этого своей добродетелью.» Ему отдали на воспитание двух сыновей, один из которых — ныне здравствующий бывший дармштадтский премьер-министр дю Тиль. С ними он часто имел случай путешествовать по Германии, Швейцарии и Савойе, а также два года прожил с воспитанниками в Нешателе и четыре — в Штутгарте. Из Швейцарии и Штутгарта он продолжал переписываться с тёткой своих воспитанников, фройлайн фон Ассебург, на немецком и французском языках. Эти его письма полны живых описаний сцен природы и происшествий.

Этот человек уже в то время выразил желание получить мою сестру Вильгельмину в супруги, но её сердце как будто ещё было полно другой склонностью; затем вмешались обстоятельства. Теперь, когда спустя годы он в Людвигсбурге сделал ей предложение, она заключила с ним союз супружеской любви, о чём ни разу не пожалела. Чистота и сердце без единой тёмной складки были истинной сутью её супруга, почвой, на которой цвели светлый юмор и несгибаемая воля к жизни, привлекавшие к нему всех. Гуманность была принципом, по которому он действовал, в том числе как наставник своей паствы, и правило, которое он ей предписывал, гласило: «Если тебя обманут девяносто девять человек, от сотого опять жди добра». —

Его смерть стала красноречивым свидетельством для окружавших его близких, что человеческая наука не может достичь высшего и вечного, если ей не явится на подмогу свет с небес.

От этого брака родилось четыре девочки и двое сыновей, достойные дети славных родителей, причём старший сын отличился как металлург и механик.

Моя добрая мать в конце жизни перебралась к этому зятю, а именно, на его последнее место жительства — в Ильсфельд близ Хайльбронна, где давно покоится вместе с ним на одном и том же кладбище. Но смерть обоих пришлась не на мою юность, а случилась гораздо позже.

Удаление моей сестры Вильгельмины огорчало меня тем, что из всей родни я только с нею мог делиться своими поэтическими опытами, потому что в этом лишь она меня понимала. Она время от времени тоже пробовала силы в стихотворной речи (даже в самом преклонном возрасте), и поскольку я только что рассказал о смерти её мужа, то хочу привести стихотворение, которое после его смерти мне продиктовали моё религиозное чувство и её горе.

Кернер. Книжка с картинками 14

Утраченная комедия

Тогда, сидя на сушилке, я сочинил ещё комедию в ямбах; она называлась «Двенадцать обманутых вюртембергских пасторов». В её основе лежало действительное происшествие того времени.

Ко многим пасторам Вюртемберга, число которых, думаю, понемногу достигло дюжины, приходил очень элегантный молодой человек, выдававший себя за французского графа-эмигранта и заявлявший, что на пути в Германию разбойники отняли у него все пожитки и деньги, так что остались ему только часы с репетицией, украшенные драгоценными камнями — память о гильотинированном отце. Это сокровище он никак не мог продать, но был бы счастлив, если бы г-н пастор принял его в залог и ссудил бы ему за это 5 каролинов, которые он скоро с лихвой возместит и тогда заберёт сокровище обратно. Многие пасторы, главным образом благодаря сочувствию, которое этот красивый мужчина сумел внушить их жёнам, позволили себя уговорить и откликнулись на его просьбу, но впоследствии, конечно, обнаружили, что их надули; г-н граф был всего лишь обманщиком, он был евреем, а сокровище, которое каждый раз он оставлял в обмен на пять или восемь каролинов и никогда не забирал назад, стоило пару гульденов[*].

= = = = = = =

[*] Южнонемецкий каролин (золотая монета) приравнивался по стоимости к трём золотым гульденам или одиннадцати простым. В Вюртемберге каролин чеканили по образцу баварского, введённого курфюрстом Карлом Альбертом в 1726 г. по аналогии с французским луидором.

= = = = = = =

Мой зять, добрый пастор Целлер из Вирнсхайма, оказался в числе этих обманутых пасторов, и я представил свою комедию также и в его доме.

В первом акте у меня г-жа пасторша как раз занималась младшим ребёнком, в комнате был полный беспорядок, когда, задыхаясь, влетела служанка и объявила, что к пасторскому дому идёт очень знатный, красивый молодой господин и что он, верно, сию минуту окажется здесь. Замешательство пасторши из-за неприбранной комнаты, её приказание служанке «миски в стол, живо!» сильно обидели мою приверженную чистоте сестру.

Появление галантного господина; смущение молодой пасторши; удивление при известии, что он — французский граф; удивление и сочувствие, когда она выслушивает его в высшей степени трогательную историю об убитом отце, о его изгнании, ограблении. Нежность.

Во втором акте: появление пастора. Он возвращается из церкви и ставит принесённый золотой кубок на столик. Пасторша представляет графа пастору, повторяет ему его историю в сильно приукрашенном виде. Граф открывает пастору своё намерение заложить часы и рассказывает, что это сокровище — память о его обезглавленном отце. Пасторша дивится роскошным часам, пастор колеблется, пасторша его умоляет о милосердии, граф её поддерживает, пастор, наконец, соглашается и обменивает пять каролинов на часы. Граф торжественно прощается с часами и падает в обморок, когда пастор принимает их у него из рук. Причитания пасторши, приступы симпатии к графу, упрёки пастору, что тот принял часы как залог за деньги. Она возвращает графа к жизни, побрызгав на него винным спиртом, граф берёт бутылочку у неё из рук и выпивает в два глотка. Сомнения пастора. Граф сентиментально благодарит пасторшу, в которой якобы обрёл двойника своей обезглавленной королевы. Он плачет, падает ей на шею и спешит прочь из дома, причём пастор в изумлении смотрит ему вслед, а пасторша теперь упрекает пастора, что он не задержал графа, что не умеет обращаться со знатными людьми, необразован и не знает по-французски.

В третьем акте пастор вбегает, запыхавшись; он недосчитался кубка, который поставил на стол рядом с графом, а также своих бархатных панталон и шёлковых чулок. Подозревает графа, которого защищает пасторша. Пастора укрепляет в подозрении рассказ служанки, что г-н граф пронёсся через село, как будто кто-то гнался за ним по пятам, что он не мог уехать в карете, которая, по его словам, ждала его за околицей, потому что там никакой кареты не наблюдалось, а он продолжил путь галопом. Ужасное беспокойство и отчаяние пастора. Жалобы, что его теперь снимут с должности, потому что у него пропал кубок. Упрёки пасторше. Её неизменно твёрдая вера в прекрасного графа. Пастор расписывает свой позор, своё несчастье, а пасторша ему возражает — вот основное содержание этого акта.

В четвёртом акте появляется соседний пастор со своей женой и рассказывает, что случилось с ним в тот же день — повторилась игра с часами! Первый пастор удивляется, но прежде, чем успевает объясниться, приходит второй соседний пастор с женой и рассказывает то же самое, наконец, приходит и четвёртый, который разрешает загадку и объявляет, что их всех обманули, а французский граф — еврей из Пфальца, он уже сидит в тюрьме в столице оберамта, у него нашли кубок из здешней церкви, бархатные панталоны и шёлковые чулки здешнего пастора, и он во всём признался. Обморок первой пасторши, крик и болтовня трёх остальных, что они якобы сразу признали в этом типе еврея, и как только их мужья могли так ослепнуть? Мужья защищаются, обвиняют жён, первый пастор в отчаянии из-за кубка, который нельзя будет больше использовать в богослужении, потому что он побывал в кармане еврея. Мнение другого пастора об этом сложном казусе. Предложение отдать кубок на переплавку. Советуются, за чей счёт.

Второй пастор заверяет, что употребит деньги, получив их обратно, на благотворительные нужды. Акт кончается словами третьего пастора:

Но важней всего для меня было, что на церемонию конфирмации я должен был надеть фрак. Я до тех пор в жизни не носил фрака и на этот раз не стал его надевать, хотя моя мать, чтобы принудить меня, призвала на помощь своего генералиссимуса — моего дядю, советника ландшафта Кернера. Это не помогло: к изумлению всего Людвигсбурга я появился в церкви на торжественной церемонии в сюртуке.

«А я, я перед паствой ex officio[*]
    Молебен благодарственный прочту
    И на тарелку[**] гульден положу —
    Ну, или тридцать крейцеров — occulte[***].

= = = = = = =

[*] По долгу службы (лат.).

[**] Имеется в виду блюдо для денежных пожертвований.

[***] Тайком (лат.).

= = = = = = =

В пятом акте все пасторы вместе со мнимым французским графом стоят в зале суда. Каждый излагает историю обмана особым, характерным для себя образом. Еврей не запирается, ничего не отрицает. Он утверждает, что получил бархатные панталоны и шёлковые чулки в подарок от жены пастора. Удивление других пасторов и сочувствие к г-ну коллеге: панталоны он в любом случае больше не сможет надевать на службу. Снова сомнения насчёт кубка, о которых каждое духовное лицо распространяется в очень ортодоксальной, длинной речи. Шутки еврея. Они все набрасываются на него как на закоренелого грешника. Попытки его обращения. Они яростно требуют, чтобы еврея выпороли, а потом повесили. Судья упрекает их в отсутствии милосердия, жестокости и призывает к порядку цитатами из Библии. Они протестуют и требуют незамедлительнейше наказать еврея кнутом. Пока они кричат, еврей сбегает из зала суда. Удивление пасторов; судья утешает их, обещая, что, если еврея поймают, он будет повешен. Занавес.

Примерно таково было содержание озорной комедии, которая, однако, с учётом обилия юмора в речах различных действующих лиц, читалась хорошо и, когда я студентом привёз её в Тюбинген, часто веселила моих друзей. Рукописи я лишился, одолжив кому-то, но не был особенно заинтересован в том, чтобы её вернуть.

Чудаки Людвигсбурга

Сильней я жалею о потере другой вещицы, задуманной в то же время за шитьём и изготовлением карточек с образцами, — о портретах, в рифмованных стихах, множества оригиналов, разгуливавших тогда по широким улицам Людвигсбурга.

В то время в Людвигсбурге в десять часов каждого утра видели чудовищно толстого неловкого человека, который скорее катился, чем шёл посередине широкой Почтовой улицы, а потом с ухмылкой сворачивал налево, к гостинице «У медведя», где перед обедом он каждый раз закусывал половиной телячьей ноги или блюдом сарделек, вливая в себя через пасть соответствующее количество вина или пива. То был широко известный своим желудком колодезный мастер Кемпф из Людвигсбурга, которому нашлось место и в моих «Путешествующих тенях». Часто мимо него, пока он не достиг конца улицы и угла, где сворачивал к гостинице «У медведя», три-четыре раза проскакивал ясный солнечный лучик, в котором при ближайшем рассмотрении вы признавали совершенно тощего, стройного, вытянутого по вертикали человека в тесно прилегающем белом вязаном сюртучке, составлявшем единое целое с длинными белыми панталонами и чулками. То был стремительно мечущийся от дома к дому парикмахер Фриболин.

В том же переулке можно было ежедневно ровно в два часа дня встретить другого человека. Этот принадлежал к более благородному сословию, был худ, с вытянутым прямым корпусом, но несколько изогнутыми ногами. У него были французская косичка и toupet, серебристо-серый фрак, жёлтые кожаные панталоны, сапоги для верховой езды со шпорами, в одной руке он нёс хлыст с костяной ручкой. Он держался точно, как вышколенный наездник на лошади, и при ходьбе, которая то ускорялась, то замедлялась, двигался точно как всадник, часто восклицая про себя: вперёд! Вперёд, Рыжик!

Это был некий попечитель богоугодных заведений, которого в прежние годы здесь видали в то же самое время проезжавшим по этой улице всякий раз на другой, странной лошади и который меж тем от частой смены лошадей сильно поиздержался, несколько тронулся умом, однако, даже не имея лошади, не мог отказаться от верховой прогулки в привычный час.

Недалеко от гостиницы «У медведя» можно было заметить другого оригинала, имевшего там собственный дом. Этот дом можно было узнать по навозной куче во дворе, столь древней и высокой, что она возвышалась над крышей. Владелец собирал её, не щадя сил, выстраивал и ухаживал за ней с большим старанием. Из неё никогда ничего не разрешалось брать. Хотя он был зажиточен, не имел ни жены, ни детей, он, маленький, тощий старик в изношенном красном сюртуке с выцветшими золотыми отворотами, с рыжей растрёпанной косичкой в чехле, с круглой корзиной в руках ходил по улице за лошадьми и собирал их навоз для своей кучи. Когда он не был занят этой работой, он являлся в какую-нибудь из гостиниц, с большой беспардонностью навязывался всем приезжим и говорил о великолепных прошедших тучных временах при Карле герцоге. (Истинный людвигсбуржец никогда не говорит «герцог Карл», а всегда «Карл герцог», по началу его титула: «Карл, герцог Вюртембергский» и пр.) Он в кудрявейших выражениях ругал всё, что не исходило от «Карла герцога», рассказывал о самых скандальных делах старого времени как о доблестях и часто вёл себя крайне бесстыжим образом. Его называли «Якобеле». Говорят, что в те тучные годы он занимал при дворе место шута, а в городе играл роль шпиона; теперь же со своей навозной кучей, к которой казался приговорён, являл собой истинный образ из Гадеса[*].

= = = = = = =

[*] То есть из Аида, царства мёртвых. «Книгой Гадеса» (издана посмертно) Кернер назвал своё собрание кляксографий с пояснительными стихами к ним; кляксографии представляют грешные человеческие души в виде фантастических существ, которые должны будут проделать большой путь развития прежде, чем обретут царствие небесное.

= = = = = = =

Кто случайно проходил около полуночи по Шорндорфской улице, которая вела в сторону Оссвайля к кладбищу мимо моей фабрики, тот мог порой встретить маленького, измождённого, мертвенно-бледного человечка в чёрном рваном плащике, под которым тот нёс пачку бумаг и обручи для бочек; ещё на плече он нёс лопату, а в руке — фонарь. Это был тогдашний могильщик, направлявшийся на кладбище. Дело в том, что этот человек уже несколько лет занимался изобретением полёта и по ночам, в покое часто мастерил в доме мёртвых при свете фонаря летательный аппарат, который, правда, так и не закончил. Однако впоследствии у него развилась навязчивая идея, что он всё-таки изобрёл полёт и умеет летать. Он твёрдо стоял на том, что часто лётывал по ночам с кладбища в Неккарфайинген с фонарём в руке. Полёт над Неккаром, по его словам, всегда давался ему с большим трудом, потому что там вода всегда сильно его притягивала. Я сказал ему, что он, наверно, только видел во сне, что может так летать, и поверил в это наяву; на что он возразил: о нет, ему, правда, случалось видеть во сне, что он летит; но после того он каждый раз весь день горевал.

Летать во сне, сказал он, не означает приближение горя, наоборот, у тебя горе, если ты летаешь во сне. Моя дальнейшая жизнь полностью подтвердила это наблюдение. Из-за попыток полететь он обеднел, сошёл с ума и умер в нищете. Он дал мне повод к пьесе «Могильщики с горы Фельдберг» в «Путешествующих тенях». Фамилия этого человечка была Хартмайер; но его прозвали Флюгмайером[*].

= = = = = = =

[*] От слова «Flug» — «полёт».

= = = = = = =

Помимо упомянутых здесь оригиналов тогда в Людвигсбурге было много других; но я больше не помню их так ясно, как этих.

Придурковатый домашний портной и визит Юнг Штиллинга[*]

= = = = = = =

[*] Юнг-Штиллинг (Кернер пишет без дефиса, подчёркивая, что это фамилия с прозвищем, а не двойная фамилия) — Иоганн Генрих Юнг (1740–1817), немецкий офтальмолог, экономист и писатель. Один из самых влиятельных представителей позднего пиетизма. Происходил из семьи деревенского портного. После обучения в латинской школе служил учителем в нескольких деревнях, одновременно помогая отцу. Когда отец женился вторично, Юнг покинул родину и нанялся помощником и домашним учителем к купцу в г. Ремшайд на Северном Рейне. Одновременно он осваивал французский, греческий и древнееврейский языки. После краткого изучения медицины в Страсбурге, где познакомился с Гёте и Гердером, он обосновался в качестве глазного врача в Вуппертале и начал оперировать. За жизнь Юнг-Штиллинг прооперировал около трёх тысяч пациентов. Его пригласили в Высшую камеральную (т. е. казённую) школу в Лаутерне, и с 1778 г. он преподавал там экономику, технологию, фабричное дело, коммерцию и ветеринарную фармакологию. Когда Высшую камеральную школу слили с Гейдельбергским университетом, Юнг-Штиллинг переехал в Гейдельберг. Затем в 1787–1803 гг. он преподавал экономику в Марбургском университете. В 1803 г. Карл Фридрих Баденский сделал его своим частным консультантом, а потом присвоил ему чин тайного надворного советника по духовным вопросам. В 1798 г. Юнг-Штиллинг вместе с оберфорстмейстером Ф. Л. фон Витцлебеном основал училище для лесничих в Вальдау около Касселя. С 1806 г. до смерти жил в Карлсруэ на пенсию, назначенную ему курфюрстом. Известность Юнг-Штиллингу принесла публикация первого тома его воспоминаний, которую Гёте осуществил без его ведома. Кроме того, Юнг-Штиллинг сочинил несколько сентиментальных романов воспитания.

= = = = = = =

Со зданием конторы суконной фабрики сообщались приют для сирот и здание тюрьмы, а также дом умалишённых. Выше стояла церковь для обитателей всех этих домов. Они все были обнесены стеной, внутри которой размещались дворы и сады, а снаружи проходила так называемая Шорндорфская улица, которая вела на кладбище и в деревню Оссвайль. От настоящего города нас отделял дворцовый парк, а слева — длинные аллеи. У главного входа в упомянутые здания — больших дверей — справа располагалась комната, в которой работал портной со своими подмастерьями. Он носил звание домашнего портного и должен был одновременно служить привратником, присматривая за входящими и выходящими, потому что это был единственный вход (по крайней мере, для пешеходов), через который можно было попасть во все эти здания и заведения. Тогдашнего домашнего портного звали Ноэ. Благодаря чтению всевозможных книг из публичной библиотеки антиквара Наста он приобрёл налёт учёности; он даже замахнулся на труды Канта, но скоро упал с этих высот и остался при трудах Синтениса[*]. Изображая вольнодумца, он смешно возгордился. Этот Ноэ пришёл ко мне однажды вечером, когда я сидел на сушилке, сочиняя и зашивая мешки, и рассказал, что только что в ворота вошёл ещё один портной, вызывающий больше интереса, чем заслуживает; что он лучше бы остался в аду (так называют сиденье, на котором портные сидят и в которое засовывают ноги), из которого вышел, чем устраивать другим ад своими писаниями, полными предрассудков. Против него Синтенис, о котором говорят не так много, — дух высшего порядка. Он выглядит, как голодающий школьный учитель, практикует глазную хирургию, претендуя удалять катаракту другим, хотя сам слеп. — Так он продолжал, пока, наконец, я не вытащил из него, что час назад по дому прошёл Юнг Штиллинг со своей супругой[**] в сопровождении приютского пастора, желая осмотреть заведения.

= = = = = = =

[*] Кристиан Фридрих Синтенис (1750–1820) — лютеранский теолог и автор полусотни нравоучительных романов.

[**] Судя по времени визита, имеется в виду третья и последняя жена Юнг-Штиллинга, Элизабет Коинг (1756–1817), дочь профессора теологии из Зигена. Две предыдущие супруги Юнг-Штиллинга умерли (первая в 1781, вторая в 1802 г.).

= = = = = = =

Тогда я ещё не так много, как портной, читал Штиллинга, однако желание увидеть этого человека согнало меня с сушилки. Я вышел на двор, а он как раз шёл по аллее со своей супругой в сопровождении приютского пастора Шёлля, возвращаясь из приютской церкви. Я встал в воротах, и высокий, интересный человек со своеобразным высоким лбом, орлиным носом и глазами, излучавшими любовь и кротость, прошёл совсем близко от меня и глубоко запечатлелся в моей душе.

Я видел его в первый и последний раз, его, кого узнал и стал почитать лишь позднее, когда он уже покинул землю. Правда, и тогда я ещё не собирался знакомиться с его трудами, хотя уже в то время проникся верой в переселение душ и срединное царство — пусть не его, христианской, а пифагорейской и платоновской верой. Тем не менее я не мог больше выносить насмешек портного над этим человеком после того, как взглянул ему в глаза; едва портной заводил о нём речь, я отворачивался.

Позже, когда я уже был в Тюбингене, этот портной вдруг явился верхом на манёвры королевских войск, в присутствии короля, среди генералов. Люди заметили, что с портным не всё в порядке, и по приказу короля его, вынув из седла, отвезли в Цвифальтен[*], где впоследствии был устроен дом сумасшедших, ради его лучшей сохранности и обеспечения; там он и умер.

= = = = = = =

[*] В Цвифальтене близ Ройтлингена находилось католическое аббатство. После Реформации оно испытывало постоянное давление соседнего протестантского Вюртемберга. В 1750 г. аббатство добилось непосредственного подчинения империи, причём небольшую часть земель вынуждено было уступить Вюртембергу. В конце 1802 г. (в ходе коалиционных войн) аббатство было упразднено. В 1803 г. по Люневильскому миру его земли отошли Вюртембергу в качестве компенсации за владения на левом берегу Рейна, завоёванные французами. С 1812 г. здания аббатства в Цвифальтене использовались как сумасшедший дом, сегодня в них помещается психиатрическая клиника.

= = = = = = =

Когда я видел Юнг Штиллинга в Людвигсбурге, он прооперировал слепого изготовителя инструментов Кэферле, но безуспешно. Тот ослеп в ранней юности, причём так, что больше не видел света; однако он стал выдающимся мастером-механиком, его пианино, рояли и т. п. долгое время пользовались высоким спросом в стране и за рубежом. Осязание до такой степени заменило ему глаза, что он был в состоянии обнаружить и устранить любое пятно, любую неровность окраски на полированном дереве. Его дар механика и любовь к музыкальному искусству унаследовали двое из его сыновей.

Сумасшедшие

Дом сумасшедших, который, как сказано, был окружён с суконной фабрикой одной стеною, располагался так близко от моей спальни, что я часто не мог уснуть от пения, смеха, проклятий и буйства его бедных обитателей. Часто я слышал ночи напролёт пение безумной женщины, состоявшее из единственного слова «ририрольдиди». Она непрерывно пела эту бессмыслицу на один и тот же мотив, всё время притопывая. Только с приближением дня звуки постепенно ослабевали, казалось, сон и усталость, наконец, снисходили к ней. Другой сумасшедший всю ночь выкрикивал слова «черепа и салат из капусты», гремя цепями; потому что в то время буйнопомешанных ещё приковывали. В промежутках часто слышались звуки, как от сильных ударов головой об стену.

Свет луны, особенно молодой, каждый раз вызывал у всех усиление этих жутких звуков и ночного беспокойства, в которые, словно стараясь их успокоить, весенними ночами порой вливались трели соловья из дворцового парка по соседству. Я много раз навещал несчастных в их кельях, так что скоро они начали меня узнавать и хорошо ко мне относиться. Звуки моего варгана производили на многих хорошее впечатление, и мне часто удавалось успокаивать буйствующих словами и взглядами. Жалко, что я тогда не записал своих наблюдений над многими из этих несчастных. Склонностью и некоторым умением обращаться с душевнобольными, которое мне потом пригодилось, вероятно, снабдила меня при рождении природа.

Большое участие я принимал, среди прочего, в ещё молодом человеке, который, кажется, тоже получил образование в Карловой школе; его звали фон З–р, но не следует его путать с однофамильцем, который впоследствии впал в сходное состояние. Он был небольшого роста, хрупкий, с нежным голосом, его сверкающие серые глаза недоверчиво бегали вокруг, — и когда появлялся человек, он закрывал глаза: потому что у него была навязчивая идея, будто его хотят отравить, что может произойти даже посредством взгляда. Говорили, что он впал в безумие из-за несчастной любви. Поэкспериментировав, я скоро добился, что при мне он держал глаза открытыми и смотрел на меня без недоверия. Когда он однажды из страха перед отравлением много дней ничего не ел, его слуга привёл меня к нему, и я побудил его поесть, предложив, чтобы мы по очереди ели его суп из одной ложки — сперва я зачерпну, потом он, — пока миска не опорожнится. Так мы и сделали, но через несколько дней мне пришлось это повторить, потому что он соглашался поесть только на этих условиях. Правда, когда наступило ухудшение, даже это средство контроля перестало помогать, и уже почти восемь дней кряду он отказывался от любой пищи. Я сидел с ним, он походил на скелет, со свинцовым цветом лица, глаза его ввалились, казалось, он больше совсем не мог держаться на ногах. Напрасно я уговаривал его, он всякий раз возражал: всё отравлено; тут вдруг он, словно из последних сил, бросился в каморку своего слуги, где в клетке сидела канарейка, выхватил её оттуда и одним глотком отправил её в желудок с перьями и костями, вскрикнув: она-то не отравлена, ха! ха! Он рухнул обратно на кровать, птица была проглочена так быстро, что слуга, приложивший ухо к желудку хозяина, утверждал, что ещё слышно, как там трепыхается птичка. В эту ночь он умер. Несколькими днями раньше он успел составить завещание, в котором отписал свой скелет князю фон Турн-унд-Таксис — на пуговицы и бильярдные шары.

Физический труд и другие занятия моего ума во время него

Позднее, когда меня стали знакомить с изготовлением сукна, поручения часто приводили меня к несчастным обитателям тюрьмы (потому что там находился прядильный цех), но они производили на меня всегда в высшей степени печальное, жуткое впечатление, я не мог сидеть у них, как у сумасшедших, не мог пытаться их вразумить, а всегда старался как можно скорее от них убраться. Вопли тех, кто при поступлении и отправке, зажатые в колоду, подвергались истязаниям, получая так называемые «приветствие» и «напутствие», часто пробуждали меня от поэтических грёз, когда я шёл тамошними коридорами.

Но и директор фабрики часто вынужден был пробуждать меня от мечтаний непоэтическими указаниями, ведь мне надлежало стать купцом. Он познакомил меня с линейкой — не в том смысле, что бил меня ею, а объяснил мне значение её делений, научил отмерять сукно, сворачивать его в рулоны и, окунув толстую кисть в краску, рисовать на них значок фабрики и номер; в последнем деле я, однако, превзошёл его самого благодаря моим навыкам живописца: часто я дополнял рисунок лавровым венком вокруг значка фабрики или изображал на рулоне герб города Людвигсбурга, орла или три оленьих рога. Распаковка и взвешивание бочонков с индиго тоже не были весёлым занятием. Синяя пыль проникала даже через одежду, и я расхаживал с синим лицом и телом. Но трудней всего мне давался отмер сукна при розничной продаже, которую мне позже тоже поручали, а ещё трудней — подсчёт переданных покупателям локтей. Бывало, при этом я принимал половину локтя за четверть и вместо шести гульденов регистрировал пять. Подсчёт денег тоже никак не хотел мне даваться, и я не освоил его по сей день. В результате от поэтических грёз меня часто будили ругань и упрёки. «В свободное время как следует штудируйте Нелькенбрехера и Бюшинга», — часто говорили мне. А я и читал эти книги, но во время чтения сочинял стихи и однажды, в глубокой задумчивости, в журнал для копирования переписки занёс, после копии письма в Италию, стихи на собачку директора, пришедшие мне в голову во время этой работы. В моём ближайшем окружении не было никого, кто бы разбирался в поэзии; зато в приюте (находившемся, как сказано, в тех же стенах) был молодой учитель по имени Лерер[*], много понимавший в поэзии, музыке и живописи и бывший сам хорошим музыкантом, но в особенности — превосходным пейзажистом. Он был старше меня, однако я сильно к нему привязался. Он всегда очень радовался моим стихам, я показывал ему все и надарил целые книги стихов, а он, в свою очередь, время от времени, мне на радость, клал их на музыку. Этот превосходный человек приносил мне в те дни духовного плена большое утешение и ещё в мои более зрелые годы часто приветливо являлся мне во сне. Он умер в Людвигсбурге, ценимый как учитель городской школы.

= = = = = = =

[*] Lehrer по-немецки и значит «учитель».

= = = = = = =

Ещё один милый человек имелся на фабрике, не в конторе, а среди рабочих. Он был мастером стригальщиков и звался Кюблер. Ему фабрика обязана установкой первых стригальных машин, которые он увидел в Брно. Я часто задерживался в его цехе и очень скоро научился от него стричь сукно на такой машине. В свою очередь я часто радовал его опытами с электричеством, и он очень помог мне при сборке новой электростатической машины сложного устройства. Он разделял и моё увлечение — где бы я ни находился, устанавливать и собирать камеру-обскуру, и мы соорудили превосходную камеру-обскуру в комнатке, перед которой проходили все находившиеся в этих помещениях, ещё имевшие право свободно перемещаться — фабричные рабочие, сироты, арестанты и психи, — и по воскресеньям часами наслаждались копошением разноцветной мелкоты на натянутом листе бумаги.

Прогулки. Крепость Асперг, Вольф и Бильфингер. Изучение природы

В такие воскресные дни, когда у нас было свободное время, мы вдвоём иногда отправлялись на прогулку и всегда брали с собой камеру-обскуру (мы смастерили маленькую, портативную), чтобы рисовать с натуры дома, группы деревьев и т. п. Очень часто мы выбирали дорогу к крепости Асперг, где мой брат Луи служил гарнизонным священником.

Там я порой видел через решётку одной из камер полковника Вольфа, заточённого за непростительную сдачу крепости Хоэнтвиль[*], которая казалась неприступной. Однажды я слышал, как старик хрипло кричал из-за своей решётки: «Пощады! Пощады!». Это было, когда через внутренность тюрьмы проезжал герцог. С тех пор ему больше не разрешали появляться у решётки своей камеры.

= = = = = = =

[*] Гора Хоэнтвиль, бывший вулкан, расположена вблизи Боденского озера. Крепость, сейчас разрушенная, относится к самым большим в Германии. Упоминается с начала X века, причём замок назывался Твиль, а крепость — Хоэнтвиль. В 1521 г. герцог Ульрих Вюртембергский получил право пользования крепостью и начал её расширять. В XVIII в. она уже использовалась как тюрьма. В 1799 г. французы её взяли и в 1801 г. сровняли с землёй.

= = = = = = =

Больше сострадания вызывал у меня и у всех его товарищ по несчастью — генерал фон Бильфингер, хотя тот находился не в тюрьме, а в деревне Асперг ниже крепости, навсегда сосланный туда после конфискации имущества. Бильфингер, плоть и дух которого уже были ослаблены возрастом, был комендантом крепости Хоэнтвиль[*]; но поскольку его силам уже не доверяли, ему после начала войны прислали полковника фон Вольфа. В уважение прежних заслуг и военных знаний Бильфингера за ним оставили звание губернатора и право первой подписи, но полковник фон Вольф был комендантом, отвечавшим за всё.

= = = = = = =

[*] В 1700–1800 гг. крепость Хоэнтвиль была тюрьмой для опасных преступников. В 1800 г. крепость была сдана французам без боя генерал-майором фон Бильфингером и старшим лейтенантом фон Вольфом, который 20.02.1799 был прислан для помощи 69-летнему Бильфингеру. Оба не имели достаточного влияния, чтобы добиться восстановления и оснащения, а также увеличения гарнизона крепости. Бильфингер ещё в 1794 г. нашёл её полуразрушенной. Прежний комендант (до 1797 г.), энергичный полковник фон Вольфскеель, делал что мог, но скоропостижно скончался. Когда комиссия из Штутгарта приехала в крепость, Вольф и Бильфингер напрасно просили её о помощи. В августе 1799 г. во время визита герцога Фридриха в Хоэнтвиль Бильфингер не осмелился его ни о чём просить. В 1796 г. проход австрийских и французских войск мимо крепости не был ей опасен ввиду нейтралитета Вюртемберга. Когда французы приблизились к ней в мае 1800 г., коменданты опять сослались на нейтралитет, что не было верно, т. к. Вюртемберг недавно присоединился к коалиции против Франции, и заявили, что крепость будет сопротивляться. При этом гарнизон насчитывал 106 человек, в основном инвалидов, артиллерия — 27 орудий, из них только два полностью исправных; дивизия Вандамма состояла из 10,5 тыс. человек. Вольфа, который лично явился с ответом к французскому командующему, Вандамм искусно переубедил, тотчас выставив против крепости артиллерию и людей и обещав, что в случае отхода французов и / или заключения мира Франция вернёт Хоэнтвиль Вюртембергу в нынешнем состоянии. Военный совет крепости постановил подписать капитуляцию на этих условиях. 27 мая военный трибунал в Динкельсбюле приговорил Бильфингера и Вольфа к смерти. Затем их помиловали. Наполеон отменил обещание Вандамма; 10 октября французы приступили к разрушению крепости и 1 марта следующего года завершили его.

= = = = = = =

Эта крепость на горе, как известно, была такова, что её можно было оборонять одними камнями. Ведь некогда рыцарственный Видерхольд[*] сидел в ней годами отважным стражником, как в гнезде среди скал, не уступая её ни другу, ни врагу. Его примеру не суждено было повториться. Оказалось достаточно трубачу, в шутку посланному французским генералом Вандаммом, проезжавшим у подножия горы, потребовать её сдачи, чтобы её комендант Вольф тут же спустился в штаб-квартиру Вандамма и заключил постыдную капитуляцию, которую подписали также одряхлевший Бильфингер и другие офицеры.

= = = = = = =

[*] Конрад Видерхольт (1598–1667), командующий в Тридцатилетней войне, известен прежде всего как защитник крепости Хоэнтвиль, где ему поставлен маленький памятник.

= = = = = = =

В последующие кампании, когда мой брат Карл часто встречался с Вандаммом, тот ему рассказал, что история с крепостью Хоэнтвиль, с посылкой трубача для её сдачи была затеяна им и его офицерами исключительно в шутку и что они никогда всерьёз не рассчитывали на сдачу этого гнезда среди скал, неприступного от природы.

Судьба Вольфа вызывала сострадание, какое возникает и к виновному; но меньше можно было винить Бильфингера, совсем ослабевшего от старости и болезни, тем более, что Вольфа ему прислали в заместители как раз из-за его дряхлости.

С печалью видел я, как старик, некогда учёный и высоко почитаемый военный, преподаватель Карловой академии, сидел на деревянной скамье перед шатким столиком в крестьянской избе, как бывало, глубоко задумавшись над картами и военными чертежами, отощавший и с запавшими глазами, словно грезил прошедшим. У него отняли всё, а на прожитие давали только пару крейцеров. Если бы эта участь постигла его одного; но она постигла и другую особу, ещё менее виновную, чем он; от конфискации его имущества пострадала некая фройлайн Фосслер, которую генерал ребёнком (как говорили, в качестве внебрачной дочери) взял к себе и самым тщательным образом воспитал. Она проживала в Людвигсбурге, до и после того часто ходила к нам в гости и принадлежала в то время к самым примечательным лицам этого города. Богатая умом и знаниями, она вдобавок образцово овладела искусством фортепианной игры, принадлежа к лучшим тогдашним пианисткам благодаря тонкой восприимчивости, изящному вкусу и выдающемуся мастерству.

Её учителем в этом искусстве был поэт Шубарт. Когда он находился в крепости Асперг в качестве узника, а она — в качестве дочери одного из тамошних военнослужащих, для него добились разрешения каждый день на час покидать камеру, чтобы учить её на фортепьяно. Стихотворения Шубарта, где упоминается Регина, адресованы ей. Больше всего ей делало честь, что она стойко и покорно переносила несчастье, свалившееся на её несчастного приёмного отца. Она потеряла всё, даже столь дорогой ей инструмент — роскошный рояль; ведь его тоже конфисковали. Из очень состоятельной особы она стала нищей. Как и её приёмный отец в Асперге, она снимала в Людвигсбурге одинокую комнатку и давала уроки игры на фортепьяно, а наряду с этим утешалась изучением древних — Гомера, Платона. Она по-прежнему как могла обеспечивала необходимым своего приёмного отца, даже когда тот, совсем впав в детство, перестал её узнавать и даже не желал больше пускать к себе. Перебраться к нему и жить с ним вместе она не могла, потому что в Асперге для неё не было заработка. Я часто встречал её на этой дороге с тяжёлой ношей, когда она шла к приёмному отцу. Она уже тогда была немолода, некрасива, но умна и рассудительна. Впоследствии ей вернули часть конфискованного имущества в форме пенсиона, к тому же она ещё и в преклонном возрасте хорошо зарабатывала уроками фортепьяно и рукоделием, пока не умерла несколько лет назад в Штутгарте отнюдь не бедной.

Во время таких прогулок я ловил возможность любить и наблюдать всё, что относилось к природе — пейзажи, деревья, родники, камни, птиц, бабочек и других насекомых; среди прочего на поросших травой валах крепости всегда можно было видеть самых красивых и пёстрых бабочек. Наряду со стихосложением изучение природы оставалось моим любимым занятием; ранним утром и поздней ночью я по-прежнему читал естественнонаучные книги. Романов я больше не читал. Меня занимали труды Раймаруса[*], Халлера[**], Бонне[***]. В библиотеке одного расположенного ко мне военного врача (д-ра Константена) я взял сочинение Месмера и Гмелина о магнетизме и уже тогда радовался описанным в нём духовным явлениям. Той же библиотеке я был обязан анатомией млекопитающих Йозефи[****], учебником общей и медицинской химии Жакена[*****], базовым курсом экспериментальной физики Хаука (Haugk) и статьями Стеффенса[******] по естественной истории Земли. В благодарность я в рифму перевёл для своего друга-медика латинские стихи салернской школы[*******]. Все эти книги я читал и изучал с любовью; при этом труды Нелькенбрехера и Бюшинга лежали на столе сверху, но я редко к ним прикасался.

= = = = = = =

[*] Иоганн Альберт Генрих Раймарус (1729–1814) — гамбургский врач, естествоиспытатель и учёный-экономист. Ввёл в Гамбурге прививку против оспы и ввёз на континент громоотводы из Англии.

[**] Вероятно, А. фон Галлер (1708–1777), швейцарский анатом, физиолог, естествоиспытатель и поэт.

[***] Шарль Бонне (1720–1793) — швейцарский натуралист и философ.

[****] Вильгельм Йозефи (1763–1845) — немецкий хирург и акушер, преподавал в Ростокском университете.

[*****] Йозеф Франц барон фон Жакен (1766–1839) — австрийский химик и ботаник.

[******] Вероятно, Хенрик Стеффенс (1773–1845) — философ, естествоиспытатель, университетский преподаватель и поэт родом из Норвегии.

[*******] Салернская врачебная школа — высшая медицинская школа в итальянском Салерно (с IX в.), возникшая при монастыре Монтекассино. Её расцвет пришёлся на X–XIII вв. При императоре Фридрихе II признавались врачами только окончившие Салернскую школу. Под стихами салернской школы Кернер имеет в виду, вероятно, стихотворное сочинение о гигиене XI или XII в. на латыни «Regimen sanitatis Salernitanum» («Салернские правила здоровья»).

Кернер. Книжка с картинками 13

Зимние игры мальчиков

Тогда в Людвигсбурге не было гимнастического зала, но просторная рыночная площадь и множество аллей давали достаточно места для физических упражнений, которые молодёжь изобретает сама собой, а зимой можно было отлично покататься на коньках по большому городскому озеру. В этом время оно становилось шикарным местом увеселения для всех сословий; помню молодого человека из Филадельфии, кажется, его звали Гебхардт, приехавшего в Людвигсбург навестить родственников, который тогда выделялся среди всех искусным фигурным катанием (любимое развлечение Клопштока и Уланда), потому что, катаясь, он описывал по желанию красивейшие геометрические фигуры — круги, треугольники, прямоугольники, — и соединял их в арабески и цветы на льду, словно скрипичным смычком вызывая из стеклянной поверхности звучащие фигуры.

Но и откосы аллей, и наклонные улицы города вдохновляли мальчишек на разнообразные виды санного катания до поздней ночи, часто уже при луне.

Наклонная улица от дровяного рынка до ворот дворцового парка через шоссе, ведущее в Штутгарт, под названием Каффееберг[*], тогда каждую зиму при хорошем снежном покрове становилась площадкой для сотен мальчиков с санками, которые, пущенные наверху, возле дровяного рынка, неудержимо проносились до самых ворот и караулки дворцового парка. Так однажды вечером я летел на санках, когда, к своему ужасу, вдруг увидел господина в самой чопорной придворной одежде, с орденами, шпагой и в шёлковых чулках, между ног которого проскочили мои неуправляемые санки, так что он сел мне на колени, и мы вместе проехали довольно длинный путь до ворот дворцового парка, на забаву множеству зрителей. Когда мы добрались до цели, этот господин был удивлён не менее, чем я. Это оказался тогдашний гофмаршал фон Бэр, человек слишком добродушный, чтобы дело могло иметь дальнейшие последствия; только с того времени катание с Каффееберга запретили.

= = = = = = =

[*] Кофейная гора (нем.).

= = = = = = =

Камера обскура при луне

Отец моих друзей по фамилии Бурнитц был дворцовым кастелляном и жил в Corps de Logis дворца, недалеко от комнат, где герцогу Карлу Александру[*] помогли погибнуть неестественной смертью, недалеко и от герцогской усыпальницы. Именно в этой части дворца, как я уже упоминал, ещё во времена герцога Людвига мы любили играть в войну. В её тишине и в рассказах о её привидениях было что-то мистическое, поэтическое (чего, вероятно, в нынешнее время она лишилась, когда в ней разместили окружное правительство). Тогда мои друзья Бурнитцы тоже часто увлекали меня туда. У них была большая переносная камера обскура, в которую мы тогда охотнее всего играли. Возле Corps de Logis имелось плато, обращённое в сторону Марбаха и так называемого леска Favorit с его маленьким замком. Туда мы чаще всего относили камеру обскуру и забавлялись изображениями замка Favorit, Эмихсбурга и каменных изваяний на крышах дворца, которые она ухватывала. Однажды мы решили, что можно сделать это и при лунном свете, и это будет ещё чудесней. Не без колебаний мы отнесли туда однажды лунной ночью камеру обскуру и установили её на плато перед дворцом недалеко от усыпальницы. Мы долго не отваживались заглянуть внутрь, наконец собрались с духом, приподняли занавеску и посмотрели; но в тот же миг нас охватил ужас, мы бросились наутёк, и каждому казалось, что он видел нечто ужасное.

= = = = = = =

[*] Карл Александр (1684–1737) — герцог Вюртембергский, генерал-фельдмаршал Священной империи. В 1712 г. принял католичество. После смерти наследного принца Вюртембергского Фридриха Людовика стал герцогом Вюртембергским. Пытался осуществить государственный переворот против протестантизма, официальной религии Вюртемберга, и сословного представительства (ландтага). В ночь, когда должен был состояться переворот, герцог скоропостижно скончался. Возможно, его тайный советник по финансам, еврейский банкир Йозеф Зюс Оппенхаймер, участвовал в заговоре; кроме того, применённые Оппенхаймером меры ограничили финансовую независимость земельных представительств. Поэтому после смерти герцога Оппенхаймер был казнён. Его труп вывесили в клетке на всеобщее обозрение. Первое, что сделал наследник Карл Евгений, вступив на престол по достижении совершеннолетия, — похоронил Оппенхаймера.

= = = = = = =

Время моей конфирмации

Во мне христианская вера, к сожалению, тоже не сильно укрепилась, и краткий ответ «я христианин», данный на краткий, случайно доставшийся мне в церкви при торжественной конфирмации вопрос «какой ты веры?», уличил меня во лжи: ведь я ещё совсем не был христианином. Однако я не был лишён веры. Я не верил в уничтожение после смерти, а верил в пифагорейское переселение душ, которое распространял также на зверей, потому что сильно их любил. На это навели меня наблюдение за метаморфозами насекомых и чтение трудов этих древних философов.

Но важней всего для меня было, что на церемонию конфирмации я должен был надеть фрак. Я до тех пор в жизни не носил фрака и на этот раз не стал его надевать, хотя моя мать, чтобы принудить меня, призвала на помощь своего генералиссимуса — моего дядю, советника ландшафта Кернера. Это не помогло: к изумлению всего Людвигсбурга я появился в церкви на торжественной церемонии в сюртуке.

По счастью, ортодоксальный специал Циллинг к тому времени умер; уж он-то не дал бы мне конфирмации без фрака и чёрного плащика.

Вскоре затем началось обсуждение, на кого меня учить. Моя мать вынуждена была сильно ограничивать себя из-за сократившихся средств: родители уже сильно потратились на высшее образование для трёх братьев; тогда опекун моей матери, писарь амта Хойглин из лучших побуждений возымел мудрую идею выучить меня на кондитера: это-де весьма прибыльное занятие, а поскольку я умею рисовать, писать красками и рифмовать, то скоро сделаю успехи в изготовлении и изобретении конфет и сахарных фигурок, чем кондитер Бехтлин, каким бы хорошим учителем он для меня ни оказался, из-за своих теософских заскоков до сих пор слишком пренебрегал.

Это он твердил моей доброй матушке до тех пор, пока и она не начала требовать от меня согласия на этот план. В тоске я обратился к моему старшему другу Концу, написав ему в Тюбинген (где он между тем сделался профессором эстетики), и тот ответил: «Нет, кондитером Вы у меня не станете!». И я настоял на этом. Если бы я согласился на этот план, у меня, по крайней мере, был бы очень оригинальный и ничуть не прозаический учитель. Этот человек принадлежал к тогдашним людвигсбургским оригиналам. Он создал собственную теософию, всё время говорил о прохождении человека через четыре стихии, о его приходе к совершенству через пробуждение к свету, о престоле Бога на солнце и его бракосочетании с планетами, о звёздах как будущем месте жительства пробуждённых к свету людей, которое им предоставляет Иисус Христос через свою жилконтору. Может быть, там я раньше пришёл бы к теософской вере, но пока этому не суждено было произойти.

Но я ничего не имел против, когда мне затем сделали предложение стать купцом и поступить в контору герцогской суконной фабрики в Людвигсбурге, где я одновременно мог изучить изготовление сукон.

Это оказалось большой ошибкой; ведь я так же мало годился в купцы, как в математики, и моя склонность скорее давать, чем брать делала меня неспособным к роли купца; но я смирился с этим в первую очередь потому, что не хотел больше вводить свою мать в большие расходы.

Моё пребывание в конторе суконной фабрики в Людвигсбурге

Так что меня отправили в контору тогдашней герцогской суконной фабрики в Людвигсбурге. Когда я стал в ней учеником, там уже находилось несколько молодых людей старше меня. Самым старшим был сын моего бывшего учителя в Книттлингене, прецептора Брауна, по имени Фридрих, о котором я упоминал выше. Он здесь уже приобрёл компетенцию конторщика и коммивояжёра и совершил по поручению фабрики, которая тогда часто отправляла свой товар на ярмарки в Бергамо и Синигалью, несколько поездок в Италию. Из одной такой поездки он привёз сына богатого бергамасского купца по фамилии Джероза, чтобы тот заодно изучил в Людвигсбурге немецкий язык.

Ещё в этой конторе находились богатый сын одного купца из Лара по фамилии Мартин и штутгартец Мюллер. Среди всех этих молодых людей царила величайшая испорченность. Браун был очень красивым юношей, ладным и ловким в купеческой работе; он владел многими живыми языками, включая новогреческий, грамматику которого позднее опубликовал, и, как я уже раньше отметил, обладал исключительно красивым почерком. Он весьма успешно ухаживал за дамами и девицами, но нас по большей части развлекал своими скандальными любовными приключениями в Италии. Он был сильно привержен вину, и напрасно отец в каждом письме приводил ему места из Библии, осуждающие возлияния. Впоследствии, после женитьбы, которая могла бы привести к большому счастью и принесла ему земные блага, он стал очень несчастным из-за этой страсти; он рано умер.

Итальянец Джероза выглядел грязным и жёлтым, словно вырезанным из мыла, да и гораздо старше своих лет, у него были чёрные, как смоль, волосы и такие же глаза. Он был ленив, его тело раздулось и отяжелело от хвори, которую он, видимо, привёз с собой из Италии. Он был добродушен, когда его оставляли в покое, но мог, если только его раздражить, вспыхнуть, как бешеный, и с перочинным ножиком или ножницами гоняться за кем-нибудь по всему дому, угрожая его убить. В таком гневе его глаза в тёмных коридорах часто вспыхивали огнём, как у кошки. Но его хворь постепенно усиливалась, на шее и груди у него открылись язвы, он раньше, чем я, покинул контору и с совершенно подорванным здоровьем вернулся в Бергамо.

Молодой человек из Лара обладал на редкость вытянутой, тощей фигурой, бледным лицом и большим, толстым спереди носом, всегда словно вздутым и покрытым красными бородавками. Свои жёлтые волосы он завивал в локоны и пудрил. Он всегда поддерживал свой костюм в полной чистоте и галантности и скоро оказался впутан в роман, дававший повод к порою забавным, но и скандальным сценам. Он тоже ни о чём не говорил, кроме как о любви и вине. Не знаю, что с ним стало потом.

Третий, по фамилии Мюллер, из Штутгарта, был исключительно слаб, но при этом одержим тщеславием и жаждой нравиться женщинам. Свои чёрные волосы он каждый день искусно укладывал спиралевидными локонами, для поддержания которых всегда носил при себе зеркало и щипцы для завивки. Он был мишенью для насмешек остальных. Они часто писали ему записочки от имени женщин, назначавших ему свидание; он приходил в указанное место, где встречал не их, а других в женской одежде, которые дразнили его и под конец раскрывали ему обман. Пока я ещё работал в этой конторе, он на свои малые средства приобретал некоторое количество сушёных слив, надеясь нажить большое богатство их продажей в Америке. Он и на самом деле отправился в это выдуманное им сливовое Эльдорадо и, говорят, умер там в нищете.

Директором герцогской суконной фабрики и начальником конторы был исключительно порядочный, строго религиозный человек, словно воспитанный на принципах гернгутеров; однако он был слишком добродушен, слишком слаб — он, конечно, видел испорченность своих подчинённых, но не имел решимости с нею покончить, особенно потому, что первый приказчик Браун был для него незаменим при итальянских сделках; а от итальянца и Лара он получал хорошую плату за стол, которая ему очень нравилась.

Домашние неприятности часто сильно его угнетали; фабрика тоже не хотела расцветать под его руководством, как надеялись, о нём стали думать дурно, подвели его под следствие, и он дожил до того, что руководство фабрикой, хотя он продолжал на ней служить, было передано человеку, которого он нанял коммивояжёром (это случилось позже) и который, будучи, правда, умнее него, под конец приватизировал всю фабрику и сколотил состояние при помощи осторожности и предприимчивости. Теперь оба уже умерли.

К таким, как было описано, людям меня тогда и определили. Мне пришлось постоянно находиться среди них, есть и спать вместе с ними. Мне пришлось выслушивать их неизменно безнравственные, пошлые разговоры; все они были старше меня по должности, я вынужден был принимать от них поручения и никогда не имел права им возражать.

Моё главное занятие в первые годы заключалось в том, что я с утра до вечера, сидя на нижних перекладинах рамы для просушки сукна под сводами перед длинным столом, на котором громоздились новые, принесённые с фабрики сукна, шил для этих сукон мешки из цветной льняной мешковины, клал их туда и зашивал посредством шпагата и длинной иглы. Время от времени это занятие прерывалось изготовлением карточек с образцами и копированием писем.

Эта работа стала бы мне несносна (ведь она была не лучше работы заключённых по соседству; тюрьма тоже соединялась с этой суконной фабрикой, как и сумасшедший дом), если бы я вскоре не научился думать за этой работой о чём-то совсем другом. Мои руки механически выполняли её, в то время как я сочинял всевозможные стихи, которые записывал на листках, спрятанных под сукнами, а в свободное время перебелял. Так возникли целые книги стихов, которые я частью раздарил, частью предал огню. Из этих стихов моей ранней молодости сохранились лишь немногие. При всей их слабости они всё-таки напоминают о том, как делали для меня терпимыми и даже приятными дни, которые иначе стали бы невыносимы.

Но так же, как именно страдание и горе, именно тяжёлое положение располагают к шутке и юмору, так моя поэтическая продукция здесь очень часто получалась шутливой и сатирической. Таков был, например, целый эпос в стиле Блюмауэра[*], слишком озорной, чтобы не предать его вскоре огню; другие сочинения этого рода тоже не сохранились.

= = = = = = =

[*] Вероятно, имеется в виду австрийский сатирик Алоис Блюмауэр (1755–1798).

= = = = = = =

Сатире и юмору я давал выход и в прозе. Так, например, я стал автором мистификации, которая всё ещё ходит по рукам в Отечестве и некоторые выражения из которой вошли в пословицу. Её уже несколько раз перепечатывали без моего ведома и не указывая имени сочинителя, которое отсутствовало и в моей рукописи.

Эта мистификация заключалась в мнимом послании некоего покойного, весьма уважаемого человека, чей своеобразный стиль я в своём сочинении постарался по возможности перещеголять. Считаю своей обязанностью признать моё авторство, поскольку публика до сих пор думает, будто это послание в самом деле написано тем человеком, и публично заявляю здесь, что оно не имеет к нему ни малейшего отношения, а является единственно моей юношеской проказой. В нём говорилось:

«От камерального советника и погребщика[*] Икс в Х. нижайшее и скорбнейшее донесение о в него нарочито метившем, смертельном покушении на убийство, а именно, при коем его, ночью следовавшего так называемым Транспирационным, в просторечии Потным, переулком по герцогским делам, два или дюжина законспирированных чудовищ в клобуках посохом, в просторечии забориной, или неким иным законспирированным орудием убийства придавили к земле, и ему был отравленным ножом разбойно отделён от головы сообразный его должности шёлковый чехол для волос, alias косички.

= = = = = = =

[*] Keller, букв. «погреб» — несколько неловкое обозначение должности управляющего государственным имуществом на подведомственной территории (Kellerei) в Вюртемберге до реформы 1806 г. «Погребщик» отвечал за сбор налогов на своей территории.

= = = = = = =

Ваша герцогская светлость!

нижайше и скорбнейше осмеливаюсь спешно и незамедлительно информировать о собственно меня касающейся, едва не окончившейся прискорбием и ужасным образом произошедшей фатальности.

Вчера, в день Oculi (Глазное воскресенье)[*] я следовал по герцогским делам, ничего не опасаясь, в час ночной местным Транспирационным, в просторечии Потным, переулком, когда внезапно и молниеносно два или дюжина законспирированных чудовищ в капюшонах посохами, в просторечии заборинами, или иными смертоносными орудиями из стеблей свиноягодника[**] на местной дороге (которая, apropos, нуждается в репарации, ибо уже anno 1789 в тогдашнюю холодную зиму была сильно руинирована обрушением каменной, anno 1780 сооружённой здесь стены виноградника), коварным, равно как воровским и в высшей степени разбойным образом спешно набросившись на меня сзади, противно почтению, морали и религии, осыпая меня сзади тумаками, простёрли меня на земле и своими четырьмя конечностями, облачёнными в тяжёлые сапоги, словно на свином или телячьем пузыре, из которого желают выпустить воздух, изо всей своей силы, телесной и жизненной, прыгали на мне своим чугунным весом и мой, сообразно должности шёлковый, чехол для волос или косички купно с принадлежностями отделили от головы ножницами, косой, серпом, топором, бритвой или каким иным остро заточенным и, как я с беспокойством подозреваю, возможно, даже отравленным орудием насилия, вслед за чем, оставив меня разбитым и чуть живым на вышеупомянутой нуждающейся в репарации дороге, в залитой нечистотами колее, стремительно почапали прочь. Чтобы не предстать пролившим человеческую кровь противно морали и религии и, чего доброго, не превзойти жестоковыйностию вышецитированных чудовищ, я при таковой фатальности держался совершенно страдательно и пассивно и не употребил мою обильно украшенную латунью трость, которую всеподданнейше вышеназванные чудовища, или полевые разбойники, крутя, кощунственно исторгли из моих рук купно с моим, серебром покрытым, курительной трубки турецким чубуком из морской пенки, а вслед за тем ею, в её качестве моей собственной трости, ещё дважды ударили по щекам. А что за персоны были те вышеназванные разнузданные и распряжённые чудовища, того я сведать не смог, несмотря на все осведомления.

= = = = = = =

[*] Oculi, или Глазным воскресеньем, называется у католиков третье воскресенье поста, потому что в этот день служба в церкви начинается со слов «Oculi mei semper ad Dominum, quoniam ipse evellet de laqueo pedes meos» («Очи мои выну ко Господу, яко Той исторгнет от сети нозе мои», Псалом 24).

[**] «Свиноягодник» — черника кустарниковая.

= = = = = = =

Всеподданнейше известить Вашу и т. д. об этой весь свет возмущающей, потрясающей и оскорбляющей, притом в исключительно революционно-французском вкусе выдержанной фатальности alias происшествии счёл я своим долгом и обязанностью подданного, с чем и остаюсь по гроб хранящим глубочайшую верноподданность,

Вашей и т. д. преданностию и покорностию обязанный, пребывающий в крестцовых и спинных страданиях, равно как скорбящий и смиренный Икс в Х., 1 апреля 1800 года.»

Не было недостатка и в политических стихотворениях. То было время всеобщего угнетения и унижения, о котором здесь нет нужды распространяться.

Положение, в котором я находился на этой фабрике, имело для меня так мало привлекательного, что я думал: сидящему в крепости Асперг политическому заключённому по сравнению со мной можно позавидовать. Там, думал я, можно было бы в покое, не занимаясь при этом шитьём, взаперти, в комнатке, пусть даже и на цепи, читать и сочинять, а ведь для меня не было занятия милее. Поэтому естественно, что я без страха и в радостном ожидании, что за это буду вознаграждён пребыванием в крепости Асперг, столь прекрасным в моём понимании, сочинял весьма предосудительные политические стихотворения — юношеская вспышка, по счастью, не вызвавшая пожара. Они не имели никакой поэтической ценности, и я сам их уничтожил. Должен признаться, они совсем никуда не годились. Однако некоторые стихотворения того времени, не сатирического и не политического содержания, которые у меня нашлись, я здесь публикую. В них вы ещё встретите отзвуки стихотворений Клопштока, Хёльти, Гёте, с которыми я часто тайком знакомился во время шитья, — отзвуки, которые, однако, пропали, когда позднее во мне проснулся мой собственный тон, и немецкая народная песня, которую я впоследствии узнал, тоже вытеснила их из меня.

Отроческие стихотворения

На смерть ребёнка

То, что вы качали, целовали,
    Верьте, ангел был, а не ребёнок!
    Ангелы не для земли родятся,
    А для неба.

Лишь на два короткие мгновенья
    Сходят тихо ангелы на землю,
    К людям, чтоб их дом родному небу
    Уподобить.

Так смотрите вслед с тоскою тихой:
    Ангел ваш на родину вернулся,
    В дом, что ради вас в слезах однажды
    Он покинул.

Магнит

Глянь, как железо,
    Прочно магнитом,
    Над ним висящим,
    Влекомое ввысь,
    Стремится к нему!
    И, поднимаясь,
    Тянется, хочет,
    Слиться, взлетев,
    С ним
    Воедино.

Так над мирами
    Всеми подвешен
    Магнит, который
    Любовью зовут.
    И восстаёт
    С томленьем душа,
    Хочет свою
    Оболочку прорвать,
    Чтоб из неё
    Взлететь и слиться
    С любовью
    В одно.

В болезни

Падай, хрупкий посох мой!
    Гибни, тело! Мне тебя не надо!
    Звёзды, лейте бледную прохладу
    На могилу жизни молодой.

И твои седины, мать!
    Розы, а не траур пусть венчают:
    Тем, кто жизнь в расцвете дней кончают,
    Радостней и легче отлетать.

Божье дыханье

Чья это ласка
    Сердце пригрела?
    Шепчет ли тихо
    С запада ветер?
    Или то солнца
    Луч уходящий?
    Что это было?

Это святое
    Божье дыханье,
    Он это, Он:
    Так Он с любовью
    Целует детей.

Божье дыханье!
    Коснись и меня!
    Божье дыханье!
    Ты ведь целуешь
    Даже червя —
    Даришь ему
    Во прахе блаженство.

Так что прошу,
    Святое, повей
    В пламя моей
    Юной души
    Миром, прохладой!

На смерть монахини

Да! пропал цветок из чащи,
    Одиноко до поры
    Ярким пурпуром сиявший
    В храме сумрачном горы.

Над ущельями без света
    Там вблизи небес он жил,
    Скрыт от взглядов, для букета
    Никому не послужил.

Но заметил, пролетая,
    Ангел тихий свет средь скал
    И, венок Творцу сплетая,
    Для него цветок сорвал.

Жаворонок[*]

= = = = = = =

[*] По-видимому, дань Клопштоку (нерифмованные строфы со строго заданным ритмом наподобие античных). Схема:

= - = - - = -
    = - = - - = -
    = - = - - = -
    = - = - - = - =

Последний стих — гликоней. Три первых представляют собой первую половину малого асклепиадова стиха (= - = - - = = - - = - =) с дополнительным безударным слогом в конце. Таким образом, налицо подобие урезанной второй асклепиадовой строфы.

= = = = = = =

Солнце красит всё небо
    В цвет и алый, и жёлтый,
    Шепчет ветер, у жницы
    На венке шевелит цветы.

В ясном золоте утра,
    То и дело ныряя
    В тучки сизые, звонко
    Быстрый жаворонок поёт.

Ветер, он восклицает,
    Унеси меня в небо!
    Свет! ты сверху приходишь,
    Где, скажи, мой отец живёт?

Где? я крылья расправлю,
    Обниму его крепко;
    Тучки! ветер! скорее
    Ввысь, навстречу его любви.

Звёзды-близнецы

Ввысь взгляните: в синеве эфира
    Две звезды лишь посредине мира
    Из всего сверкающего круга
    Смотрят, улыбаясь, друг на друга.

В чёрный час, когда на крест злодеи
    Своего Спасителя воздели,
    Крикнул он в преддверье вечной ночи:
    Что же ты меня оставил, Отче?

Смотрит вниз Отец с престола славы,
    Видит раны и конец кровавый,
    Видит муки сына, и от боли
    Две слезы роняет поневоле.

Две из них по небу покатились,
    Посреди него остановились,
    Превратились в ясные светила,
    С христианами теперь их сила.

Песня садовника

Пастух поёт что надо
    Внизу среди полей,
    Под эти звуки стадо
    Пасётся веселей.

Я пастырь, как и он,
    И песенку свою
    Цветам, присев на склон,
    Для отдыха спою:

Откройте солнцу глазки,
    Оно вернулось к вам,
    Смотрите, сколько ласки
    Оно несёт цветам.

Дышите и тянитесь
    К родным его лучам,
    Оно вам мать, и снитесь
    Вы солнцу по ночам.

Пусть мать к отцу за горы
    Спешит с улыбкой прочь,
    Рассвет настанет скоро,
    А я при вас всю ночь.

И звёздочки-сестрицы
    С небес на вас глядят,
    И светят вам на лица,
    И с вами говорят.

О звёзды, слишком скоро
    Не покидайте нас!
    Цветы не сводят взора
    С прекрасных ваших глаз.

И к вам в эфир стремятся,
    От почвы рвутся прочь,
    Они ведь ваши братцы,
    Спуститесь им помочь!

Увы, цветы! Надёжно
    Вас держит шар земной,
    Вам, звёзды, невозможно
    Эфир оставить свой.

Но звёзды шлют росою
    Вам слёзы с высоты;
    Дыханьем и красою
    Ответьте им, цветы!

Кернер. Книжка с картинками 12

Смерть отца

Мой отец всё больше терял силы и скоро сам перестал надеяться на выздоровление. Мужа своей дочери, пастора Целлера, тогда служившего в Вирнсхайме близ Маульбронна, он часто посылал за советом к далеко жившим врачам.

За пару недель до смерти он придумал, как приятно отблагодарить его за это. В его собрании живописи (как уже упоминалось) был поколенный портрет в натуральную величину, очень хорошо написанный маслом по доске; он представлял Цимона в тюрьме, которого кормит грудью его дочь. Он послал его зятю, сопроводив следующими строками:

«Вы по доброте душевной старались спасти меня из плена болезни; примите за это на память этот символ любви к родителям. Сохраните его и думайте о том, что милосердному ангелу смерти удалось, наконец, то, чего не смогла ваша сыновняя любовь.»

За несколько дней до смерти он продиктовал своему писарю прощальное письмо к жене и детям. Пусть выдержка из него будет помещена здесь.

«Дражайшая супруга!

В твоей жизни ты выказала мне много любви, и на краю могилы я благодарю тебя. Прошу тебя так сильно, как только могу, не огорчайся слишком моею смертью, веди себя как разумная христианка и подумай, что ты не можешь противиться Провидению. Так было нужно, и только Бог знает, почему — и это наверняка хорошо.

Я желаю, чтобы после моей смерти ты переехала обратно в Людвигсбург. Там родные, друзья и знакомые скрасят тебе одиночество.

Если ты будешь жить экономно, а так и будет, я надеюсь, что ты сможешь прожить на имеющиеся средства и пенсию из кассы для вдов. Пусть у Его герцогской светлости для тебя попросят пенсии; потому что я служил 30 лет, а должность оберамтмана не такова, чтобы многосемейный человек без большого состояния, действующий строго и бескорыстно, мог нажить себе на ней состояние: слишком велики расходы![сноска Кернера]

= = = = = = =

[сноска Кернера] В то время, когда мой отец вступил в должность оберамтмана в Людвигсбурге, за всякую службу полагалось отчислять в частную кассу герцога Карла некоторую сумму, мой отец тогда перечислил солидную сумму в 6500 флоринов. Позднее он лишился ещё 4 тыс. флоринов, ссудив их друзьям. Моя мать после его смерти ходатайствовала о пенсии, но не получила её, а касса для вдов — та, что в Ханау, — на которую понадеялся мой отец, вскоре обанкротилась.

= = = = = = =

Когда моё тело охладеет, разрешаю провести его вскрытие ради моих детей; а после этого следует одеть его без каких-либо украшений и савана в синий шлафрок, который я недавно получил от моей дорогой жены. Гроб, в который его положат, должен быть сделан из ели и выкрашен в коричневый цвет. С моей коляски следует снять верх, прикрепить к ней большие козлы и поставить на них мой гроб в пять часов утра, когда и следует произвести моё погребение.

Никто не должен сопровождать меня к могиле, кроме моих сыновей, моего зятя и г-на профессора Майера. Для несения гроба от кладбищенских ворот до могилы следует нанять восемь бедняков и вознаградить их за это. Не следует произносить никакой траурной речи, ни в церкви, ни у могилы, а только тихо прочитать на ней "Отче наш".

На следующем собрании амта следует поблагодарить его предводителей и граждан за доверие, которым они меня дарили во время руководства амтом, и заверить их, что моим намерением всегда было способствовать благополучию амта, хотя в существующих условиях я смог добиться лишь незначительных успехов.»

Каждому из детей он адресовал в этом прощальном письме слова поучения и любви. Обо мне сказано:

«У меня тяжело на душе от того, что я больше не могу о тебе заботиться. Твой дядюшка будет тебе вместо отца; слушайся его и свою мать. Достигнуть счастья в свете ты можешь только добрым поведением и усердной учёбой. Выбери профессию, которая тебе понравится. С тяжёлым сердцем я расстаюсь с тобой! Бог да благословит тебя!» — Далее он заключал: «Моим братьям и сёстрам, родне, друзьям и знакомым приношу свою искреннюю благодарность и вверяю им мою дорогую жену и детей. Наконец, предаю дух мой в руки всеблагого Бога!».

Незадолго до своего смертного часа он ещё принял в присутствии моей матери святое причастие. Он взял святую облатку, но уже не смог её проглотить; тогда моя мать взяла её у него изо рта и съела с молитвой и слезами.

Его похороны были устроены, как он завещал. Вместо памятника на его могиле посадили плодовое дерево из его древесного питомника. Затем в доме воцарилась мёртвая тишина. Я искал убежища среди отцовских деревьев и своих цветов. Печаль матери делала меня ещё печальнее; я избегал её, пока, наконец, продажа лишних предметов домашнего обихода и приготовления к отъезду в Людвигсбург не вернули подвижную юную душу к заботам и волнениям жизни. Я достиг тринадцатилетия.

Возвращение в Людвигсбург

Так что мы вернулись в мой родной город Людвигсбург, но без отца. (Это был 1799 год.)

Благодаря тому, что герцог Фридрих со своим роскошным двором выбрал Людвигсбург летней резиденцией и там находилось больше военных, чем прежде, Людвигсбург приобрёл несколько более оживлённый вид; но и этого не было достаточно, чтобы по-настоящему оживить длинные улицы и широкие площади, и часто проходило много времени, пока, глядя в перспективу такой улицы, вы замечали в ней более-менее солидную группу людей; часто лишь на самом горизонте такой улицы, как фигуры в театре теней, проскальзывали парихмахер Фриболин или толстый колодезный мастер Кемпф. Блестящий двор и военных можно было видеть главным образом в аллеях и на дворцовых территориях. Город хотя несколько наполнился, но вызывал более тревожное чувство.

Мы снова поселились на рыночной площади, в верхней четверти аркад напротив оберамта, где теперь устроено несколько школ. Тут нас ждало много мучительных воспоминаний и лишений, особенно мою добрую мать. Весь её дом состоял теперь из моей младшей сестры Вильгельмины, меня и служанки; потому что, как уже упоминалось, моя старшая сестра Людовика ещё при жизни отца вышла замуж за священника в городе Вирнсхайм оберамта Маульбронн.

Не было больше никакого сада, никаких лошадей, никаких собак.

Старый кучер Маттиас горевал, расставаясь с нами; он получил место лесника в лесах под Маульбронном.

Красивые картины маслом, принадлежавшие отцу, были распроданы по бросовой цене.

Насколько тихую жизнь мы вели в эти годы, настолько беспокойна была тогдашняя жизнь моих братьев Карла и Георга, двигавшихся в противоположных направлениях, что часто становилось тяжкой заботой для моей пугливой матери.

Мой брат Карл в 1799 г. и моя школьная и детская жизнь в этом году

Мой брат Карл после смерти отца (1799) принимал деятельное участие во многих боях против французов на границе у Зинсхайма в качестве лейтенанта батареи и вернулся в Людвигсбург, где у него была собственная квартира рядом с арсеналом.

Однако поход 1800 г. не позволил ему пожить спокойно: он должен был участвовать в нём в составе имперского контингента вместе с австрийцами, и ему уже дали самостоятельное поручение — транспортировку орудий и боеприпасов по Дунаю. Его задачей было перемещать обоз сообразно с боевой обстановкой и обеспечивать доступность припасов.

«Если уже ранее, в малозначительных ситуациях (пишет о нём один из товарищей по оружию) он обнаружил верный глаз и зрелое суждение, то теперь, во время нынешней кампании, эти свойства в сочетании с таким сокровищем, как основательные знания, проявились действенно и более отчётливо. В её ходе он был назначен старшим лейтенантом артиллерии.»

Мой брат Георг в Италии

Годы 1798 и 1799 мой брат Георг провёл в Италии, выполняя многочисленные важные поручения и миссии под началом министра Райнхардта. Как комиссар французского правительства он долгое время жил во Флоренции, где его работа была связана с тогдашними делами Тосканы. Тогда в стычке с повстанцами, в которой он принял участие только из любви к опасности, ему разрубили саблей плечо.

Он также был послан в штаб-квартиру генерала Бонапарта, где тот пригласил его к столу. Очень интересна сохранившаяся запись о последнем, которую он сделал, вернувшись, в своём дневнике:

«Великий, воспеваемый Европой и потомками герой! И ты стал ничем, и ты станешь ни чем иным, как человеком, не сделавшим того, что должен был, не ставшим тем, чем он мог стать для всего человечества!» –

Однако ему хотелось отправиться с Бонапартом в Египет в 1798 г. Уже было подано ходатайство Бурьенну и генералу Шампьонне, и Бонапарт собирался взять его с собой, когда Райнхард убедил его отказаться от этой идеи.

В путешествии по Италии он сопровождал сестру Бонапарта Полину, тогда ещё генеральшу Леклер.

О своём пребывании в Италии в 1799 г. он оставил следующее сочинение:

На берегах Анио[*]

= = = = = = =

[*] Георг употребляет латинское название реки Аньене, называемой также Тевероне. Красоту, которую он описывает, лет 20 спустя упразднил, удобства ради, папа Лев XII.

= = = = = = =

Медленно движется Анио у подножия Тиволи, наконец, его русло обрывается, и каменная чаша принимает падающий поток, который с громовым шумом, рассыпавшись на мелкие капли, кипя, словно в нём и под ним бушует пламя вулкана, прыгает со скалы на скалу, из пропасти в пропасть, через разломы гор, через пещеры, образуемые его тысячелетним течением, скатывается вниз всё более устрашающими волнами, пока, наконец, не находит более спокойного пути. Напротив первого порога находятся мелкие водопады, добавляющие живописности этой величавой сцене. Мимо верхушек скал и камней они рушатся перед поросшей мхом отвесной стеной в буйные воды Тевероне.

После первого порога река проходит через щели в скалах, по скалистому дну и, наконец, впадает в грот Нептуна. Из этой головокружительной пропасти она падает в каменистое русло и соединяется там со второй водной массой, которая с высоты Тиволи прыгает в пропасть из узкой расщелины в скалах, словно буйный юноша. Солнце как раз светило в хрустальные облака водяной пыли, и между этими предметами возвышенного ужаса парил более кроткий образ радуги.

На камнях внизу, в окружении отвесных скал, дикое падение обрывается, и уже начинается более тихое скольжение по широкому, окатанному каменистому дну, когда новое падение вызывает новое бушевание, новый грохот. Поток страшно ярится, его волны при виде второй пропасти словно отшатываются к скалам позади, с которых упали. Напрасное сопротивление! Нептун посылает следующую волну, и поток обрушивается в грот Сирен, а из этой бездны мрака — в скалистое русло, тянущееся среди гор.

Стоя возле грота Сирен, вплотную к пропасти, я измерял изумлённым взором то ужасную высоту, то высокую стену скалы, которая вздымается на первом плане рядом с гротом Нептуна, со стороны Тиволи и храма Весты. Во всей величественной картине природы доминирует этот храм, созданный как возвышенное жилище богов, чтобы побуждать к поклонению, вызывать чувства, расширяющие грудь, наполняющие сердце силой, а душе дающие крылья для отважного полёта.

Другая часть Тевероне, направленная в обход города, чтобы снабжать водой мельницы и фабрики, недалеко от бывшей виллы Мецената с более нежным звуком падает серебристой струёй в окружении итальянской растительности и сокровищ Цереры на замшелые скалы и утекает среди деревьев, кустарника и лугов низменности, добавляя свои мелодии к пению соловьёв.

За пару шагов от Понте Люпо источник Бандузия[*] предлагает уставшему путнику подкрепляющее питьё с воспоминанием о стихах Горация. Свод — остатки храма, посвящённого этой нимфе, — защищает его сверху от согревающих лучей солнца, сбоку густой кустарник отражается в дрожащей серебристой воде. Надо всеми этими высокими сценами природы господствует живописно расположенный Тиволи, радующий взор своими красивыми группами высоко в горах.

= = = = = = =

[*] Гораций, Carmina III XIII: «O fons Bandusiae, splendidior vitro, dulci digne mero non sine floribus» («О источник Бандузии, блестящий ярче стекла, достойный сладкого неразбавленного вина, не лишённый цветов»). На самом деле нет уверенности, где именно находился воспетый Горацием источник, известно только, что где-то вблизи его поместья.

= = = = = = =

Дорога от Тиволи мимо каскадов к Понте Люпо ведёт через развалины вилл Цицерона, Кассия и Брута, Горация, Квинтилия Вара. По другую сторону, напротив, гордо высятся руины виллы Мецената. Там, где любимец Августа некогда вдыхал Горациев фимиам, сейчас гулко разносится стук молотов, перекрывающий хлопанье мельниц. Там, где некогда из золотых бокалов текло кипрское вино, теперь струится пот тяжко трудящихся мастеровых. Здесь, где теперь лемех вдавливает в землю замшелые развалины, по эту сторону реки, на лоне прекрасной природы Цицерон набирался сил для борьбы против дерзости Катилины. А тут, на другом месте пели Тибулл и Катулл. Здесь жил для муз патриот Гораций, а над этими обломками некогда возвышалась вилла Квинтилия Вара, свидетеля мощи германцев, когда она схватила имперского орла в его высоком полёте и бросила окровавленным на землю, так что ужасное падение исторгло слезу страдания из очей Августа. Наконец, здесь в ночной темноте, под струями дождя шагали Брут и Кассий. Здесь последнее пламя римской свободы освятило кинжал, вонзившийся в грудь Цезаря.

На этом освящённом историей месте несколько лет назад я впервые встретился с героем, имя которого с полным правом вошло в историю и этой страны, характер которого был достоин лучшего столетия Рима, с тем, кто, как никто из французских полководцев, понимал необходимость объединения народов Италии в независимую национальную массу — с незабвенным Жубером[*]. Поверяя друг другу свои чувства, мы долго бродили здесь среди развалин былого величия этого народа, но уже тогда мне казалось, что я различаю в нём черты, которым редко сопутствует счастье. Прискорбная страсть — любовь сестры бросила его на военное поприще. Несчастная любила его со всем жаром запретного чувства, а когда он намеренно удалился от неё, заболела и умерла. Теперь, в поисках отвлечения избрав деятельные и шумные занятия, он обрёл славу и лавры. Однако мучительные впечатления навсегда сохранились у него в душе, и никогда нельзя было заговорить в его присутствии о любви без того, чтобы его душой не овладела глубокая меланхолия. Уже в Мантуе немного спустя после отставки Жубера генерал М. сказал мне: «Жубер теперь не задержится в армии надолго, Директория может терпеть лишь людей, у которых жажда грабежа и насилия сочетается с трусливой покорностью, что делает их надёжными в глазах властителей. Хорошая репутация военного, когда её сопровождают гражданская сознательность и гражданская добродетель, вызывает у этих людей недоверие или страх; Жубер не удержится, в Милане и Париже уже плетут против него интриги». Я счёл это преувеличением, но в день, когда Жубер получил уведомление об отставке, полностью убедился в обоснованности этого суждения. В тот печальный день я как раз был у Жубера. Он свободно и открыто сообщил письмом бывшему директору Мерлену своё мнение; Мерлен предложил ему это сделать, не скрыв от него своей веры в решающее влияние заграницы на переговоры Директории, и с благородным негодованием высказался против неслыханного обращения с народами Италии, против их непрерывного ограбления, изоляции, а также их унижения ненавистными проконсулами. Ему обещали неограниченные полномочия в его армии, но со дня его прибытия страх, зависть и ревность плели против него интриги в Париже. Поскольку не решались напасть прямо на него, то целили в лиц из его окружения. Потребовали удаления Сюше, которого он считал незаменимым как начальника генерального штаба, которому доверял и достоинства которого мог оценить лучше, чем эта Директория на своих мягких подушках в злосчастном Люксембургском дворце. «Я покидаю армию, — сказал он мне, — в состоянии, в каком русским и австрийцам с ней ещё несколько месяцев будет не справиться. Если однажды наступит время опасности, я готов откликнуться на любой призыв; сейчас я ухожу в убеждении, что у такой страны, как Франция, достаточно людей, способных служить ей ещё лучше моего; думать иначе было бы непростительным тщеславием.» — Он сказал мне это в Реджо; там я видел его в последний раз, великого и незабвенного. — В день битвы при Нови он сдержал слово. По зову бедствующего Отечества он поспешил навстречу своей могиле, и день его героической смерти стал для врагов победой кровавой, как самое кровавое поражение! — В день битвы при Нови гений свободы отвернулся от Франции.

= = = = = = =

[*] Б. К. Жубер (1769–1799) — французский полководец, в 1796 г. за успехи в итальянских походах произведён в дивизионные генералы. С 1799 г. — главнокомандующий французской армией в Италии. Погиб в бою с армией Суворова при Нови.

= = = = = = =

Когда в Директорию вступил Сийес[*], он призвал Райнхарда в Париж на должность министра. Тот отправился туда в сопровождении моего брата, а именно, морским путём; потому что его супруга боялась ехать по суше.

= = = = = = =

[*] Э.-Ж. Сийес (1748–1836) — священник, французский политический деятель. Один из основателей Якобинского клуба. Перешёл в клуб фельянов. В Конвенте голосовал за казнь короля. После падения Робеспьера вошёл в Комитет общественного спасения. Отказался от вступления в Директорию и от должности министра иностранных дел. В 1798 г. был послан в Берлин полномочным министром и сумел добиться нейтралитета Пруссии. Участвовал в подготовке переворота 18 бюмера, после которого получил от Бонапарта привилегии, но не реальную власть. С 1808 г. — граф империи. После второй Реставрации был изгнан из Франции как убийца короля.

= = = = = = =

Во время этого плавания на небольшом отдалении от них прошёл английский корабль. Тут мой брат из фанатичной ненависти к англичанам совершил безрассудство — при виде английского флага тотчас поспешил в трюм и, никому ничего не говоря, направил на корабль пушку, зажёг фитиль и выпалил поверх флага.

Это молодое озорство не только доставило много неприятностей посланнику (потому что, если не ошибаюсь, между Францией и Англией действовало перемирие), но и стоило моему брату дисциплинарного взыскания.

В Тулоне они должны были пройти карантин, покой которого часто приводил в отчаяние моего беспокойного брата. На берегу моря он разбил большую палатку, в которой убивал время спектаклями и прочими праздниками. В том же году Райнхард отправил его из Парижа в Голландию, в штаб-квартиру к Брюну[*] с поручениями, и там он, при его непоседливости, лично участвовал в схватке французов с русскими и англичанами, случившейся во время его пребывания, получив ранение в руку мушкетной пулей. Но он мог лишиться там жизни и другим образом; потому что, когда он, выполнив поручение, думал срезать путь (ещё с пулей в руке), он чуть не утонул в дюнах.

= = = = = = =

[*] Г.-М.-А. Брюн (1763–1815) — французский военный, маршал с 1804 г. После революции записался в Национальную гвардию, в 1798 г. — командующий армиями в Италии. Участвовал в перевороте 18 брюмера, затем отвечал в Государственном совете за военные вопросы. Став императором, Бонапарт назначил его маршалом и отправил в действующую армию. Во время Ста дней Брюн поддержал Наполеона. После поражения под Ватерлоо по дороге в Париж был убит роялистами.

= = = = = = =

В этот и предыдущие годы ему давали ещё много поручений. На листке, написанном его рукой, сохранились беглые записи, но без указания года; например: «Первая и вторая поездки в Бремен», без уточнения; «Конгресс в Хильдесхайме, куда меня послал Райнхард»; «Моя миссия в Берлине» и рядом:

«Сразу после смерти Екатерины я должен был ехать в Россию. Купцы из Гамбурга были в этом заинтересованы. Свободное плавание между русскими и французскими гаванями, осуществляемое ганзейцами, должно было стать первым шагом к примирению или сближению между Россией и Францией. Французское правительство не принимало непосредственного участия в этой миссии. Купцы Гамбурга дали финансирование, Райнхард — своё согласие, только Хаугвитц отказал в протекции, а Кальяр[*], французский посланник в Берлине, усмотрел во всём этом моё вмешательство в его политическую епархию.» —

= = = = = = =

[*] Чтобы изолировать Англию и окончательно разрушить коалицию против Наполеона, Талейран завязал секретные переговоры о мире с Павлом I, устранившимся от активного участия в войне. Переговоры велись неофициально в течение второй половины 1797 и начала 1798 г. в Берлине посланниками Кальяром и Колычевым при содействии прусского правительства.

= = = = = = =

Мой брат Луи и восстание в Книттлингене

В то время, как мои братья Георг и Карл в это время всяческого движения и возбуждения шли путём опасности, мой брат Луи жил частью в Брайсгау, частью в Вюртемберге в качестве пасторского викария. С возрастом у него поубавилось республиканского пыла. Ведь он лишь вспыхнул, как солома; а у брата Георга пламя было настоящим и не угасло до его смерти.

Около времени нашего возвращения в Людвигсбург (1800) мой брат Луи стал духовным викарием в Книттлингене близ Маульбронна. Французский конный стрелок, прибывший с Рейна, родом, однако, вюртембержец — из Ортсвайля близ Людвигсбурга, — по фамилии Шварц, распространил среди граждан этого городка революционные идеи, устраивал с ними собрания в трактирах, где они говорили речи и собирались провозгласить республику также в Вюртемберге. Преемник моего отца в Маульбронне, оберамтман Зойберт, отправившийся на место, чтобы угомонить революционные головы, был вынужден после речи к горожанам обратиться в бегство; потому что жители Книттлингена напали на него с дубинками[*][сноска Кернера], и он сумел попасть в монастырь Маульбронн только ночью, с фонарём через лес, переодетый крестьянином.

= = = = = = =

[*] «Knittel» по-немецки значит «дубина».

[сноска Кернера] У книттлингенцев в гербе изображена дубинка. (Прим. автора.)

= = = = = = =

Но вдруг сам герцог явился в Книттлинген в сопровождении военных, поговорил с бунтующим народом и скоро успокоил бурю своей импозантной фигурой и речью.

Моя мать всё это время была безутешна, так как находилась в убеждении, что её добрый, бедный Луи тоже принимал участие в этом революционном движении и каждую минуту может быть отправлен в цепях в крепость Асперг; однако она его недостаточно хорошо знала. Он тоже присутствовал на площади, где герцог говорил с народом, к восстанию которого он, кстати, никак не был причастен; он стоял близко к герцогу, однако чем сильнее, громоподобнее тот говорил, тем дальше он отступал в поисках тишины, вплоть до своего кабинета, где стал разучивать для завтрашнего воскресенья весьма елейную проповедь на текст «Отдайте Богу Богово, а кесарю кесарево».

Вскоре после этого он попал в Асперг, но не как революционер, а как гарнизонный проповедник.

Мой брат Карл и аресты в Людвигсбурге

Почти одновременно моя мать пережила похожее, чуть ли не худшее горе из-за моего брата Карла, далеко не революционера.

Тогда многие вюртембержцы, даже друзья моего брата, например, советник Бонц в Лювигсбурге, некто лейтенант Пинасс, советник ландшафта Батц, капитан Бауэр, умерший как всеми ценимый генерал баварского генерального штаба и получивший известность также как военный писатель, затем, секретарь Гауф (племянник моей матери, отец поэта) и многие другие были по приказанию герцога разбужены среди ночи и отведены в крепость Асперг. На них донесло австрийское командование в Вюртемберге. Их подозревали в том, что они вступили в преступные сношения с французами, чтобы создать немецкую республику. В крепости разместилась государственная комиссия, которая должна была допросить арестованных. Один из них, очень трусливый и скверный тип, решил, что облегчит свою участь, если впутает в дело также офицеров, которых герцог считал исключительно верными, поэтому постарался навлечь на моего брата подозрения в связи с республиканскими взглядами его старшего брата, которые были герцогу и без того известны. Вот почему мой брат однажды утром получил от своего начальника, генерала Каммерера, указание согласно повелению герцога немедленно отправиться в крепость Асперг, чтобы его там допросила упомянутая комиссия. Однако наверху так мало верили в его виновность, что у него даже не отняли шпаги — он поехал со своим генералом в крепость Асперг, как для помощи ему по службе.

Но надо учесть, какие душевные муки перенесла моя мать; и мы, брат с сестрой, тоже разразились жалобами и слезами.

Семейства Людвигсбурга охватил повальный страх, и тот, чья совесть хоть отчасти не была чиста, избавлялся от бумаг и книг, которые могли бы показаться подозрительными, и сотни человек, высказывавшиеся ранее против политических порядков, ожидали отправки в крепость.

Однако мой брат в тот же вечер вернулся из крепости, за ним не нашли ни малейшей вины; больше того, во время аудиенции у герцога, которую он тут же испросил, чтобы пожаловаться на это происшествие и потребовать не милости, но справедливости, он получил полное удовлетворение.

Нашего двоюродного брата Гауфа и Бонца скоро отпустили из Асперга, и число оставшихся под арестом составило теперь только шесть; потому что арест некоторых был вызван исключительно подобными доносами и безосновательным подозрением, а личность оставшихся под арестом была совсем не такова, чтобы от них можно было ждать государственного переворота и учреждения немецкой республики. Только одному из них, советнику ландшафта Батцу, пришлось очень худо; австрийцы долго таскали его туда-сюда, заключили в австрийскую крепость и, если не ошибаюсь, освободили только спустя годы.

Сестра Гегеля

Племянница моей матери, супруга секретаря Гауфа, который тогда жил в Штутгарте, в это время часто у нас гостила, чтобы быть ближе к супругу, заключённому в Асперг; кроме того, у неё в Людвигсбурге имелась подруга, достаточно добрая и решительная, чтобы наладить доставку в крепость её писем к мужу. Эта подруга наряжалась в костюм служанки, клала письма в сосуд с двойным дном, в каком разрешалось передавать заключённым варёные овощи, желе и т. п., относила его затем в крепость и благополучно доставляла получателю.

Эта дама была сестрой знаменитого философа Гегеля, в то время она работала гувернанткой у имперского фогта[*] графа фон Берлихингена в Людвигсбурге. Она была девица уже в годах, необыкновенно худая, бледная, с блестящими глазами и очень живая, а также исключительно добрая.

= = = = = = =

[*] Имеется с виду не местный земский фогт (правительственный чиновник, выполняющий судебные функции и собирающий налоги в данной области страны), поскольку в Вюртемберге такие фогты появились позже, а императорский представитель в этом герцогстве. См. выше об имперских («австрийских») репрессиях в герцогстве и неприязненное отношение маленького Юстинуса к австрийским военным: между Вюртембергом и Веной в это время явно ощущалась напряжённость.

= = = = = = =

Её услужливость часто подвергалась и другим испытаниям, обычно потому, что она хранила железную руку легендарного Гётца фон Берлихингена[*], которую местные жители и приезжие желали видеть то в одном, то в другом доме, а она всегда охотно приносила её сама и давала разъяснения.

= = = = = = =

[*] Готфрид (Гётц) фон Берлихинген (ок. 1480–1563) — рыцарь, участник Крестьянской войны в Германии, герой одноимённой пьесы Гёте. В 1504 г. потерял в бою правую руку и заменил её протезом, отсюда прозвище «Железная Рука».

= = = = = = =

Но бедняжкой понемногу овладела душевная болезнь: у неё развилась идея-фикс, что она — посылка, которую хотят отправить по почте, и мысль об отправке по почте всё время крайне её беспокоила и повергала в отчаяние. Если к ней приближался чужой человек, она начинала дрожать, потому что опасалась, что он явился обмотать её шпагатом, запечатать и отнести на почту. Этот страх у неё дошёл до крайней меланхолии, пребывая в которой, она добровольно окончила жизнь в водах Нагольда[*].

= = = = = = =

[*] Речка, текущая в основном в Шварцвальде. Нагольд впадает в Энц, тот — в Неккар, а последний — в Рейн.

= = = = = = =

Школа и школьные товарищи

Теперь в Людвигсбурге для меня начались более серьёзные школьные занятия.

Здесь был строгий, но хороший учитель классических языков по фамилии Брайтшвердт, который делал всё возможное, чтобы я наверстал упущенное ранее.

Этот человек с негнущейся военной осанкой хранил в лакированных сапогах, как в колчане, ореховые прутья, которыми часто довольно ощутимо хлестал, правда, не меня, но других своих учеников. Ко мне он, казалось, проявлял больше сочувствия как к заброшенному не по своей вине.

Кстати, в эту школу ходили многие дельные молодые люди, за которыми я должен был тянуться, потому что они успели сделать бóльшие успехи; их звали Розер, Вайгле, Руофф, Бурнитц и т. д., и сейчас, когда они возмужали, их имена славно звучат в Отечестве. Вайгле и Руофф отличаются в Людвигсбурге как фабриканты, Розер, ныне советник посольства в Штутгарте, наряду с добросовестным исполнением профессионального долга усердно изучает природу, прежде всего столь интересное царство насекомых, а Бурнитц, один из старших братьев которого, из числа друзей моей юности, умер во Франкфурте всеми ценимым купцом, подвизается во Франкфурте как один из самых выдающихся зодчих нашего времени и, что ещё важней, обладает исключительно честной, благочестивой душой.

Один мальчик по фамилии Пфлюгер, всегда принадлежавший к лучшим в этой школе, сейчас мастер крутильного цеха в Людвигсбурге. Он был очень силён в сочинении гекзаметров и дал мне первые советы в этом деле.

Меня очень радовали древнеримские авторы. Саллюстий, Цезарь и пр. стали моими любимыми книгами, а когда я добрался до поэтов, а именно, до «Метаморфоз» Овидия, во мне тоже начала просыпаться поэзия, и я часто приносил учителю свои стихотворные переводы. При этом приходилось упражняться также в латыни и французском и стихами переводить многое из Метастазио, Петрарки и пр. С того времени у меня ещё сохранилась «Isola deserta»[*] Метастазио, которую я переложил ямбами. Хуже были мои успехи в греческом языке, и хотя поэты Греции мне очень нравились, я всегда пользовался переводами; а именно, для Гомера — переводом Фосса[**], который мы с сестрой Вильгельминой со всё возраставшим восторгом читали в леске близ Неккарфайингена[***], куда той весной ходили каждый вечер.

= = = = = = =

[*] «Пустынный остров» (ит.). Метастазио — псевдоним (перевод фамилии на греческий язык) П. А. Д. Б. Трапасси (1698–1782), знаменитого итальянского либреттиста.

[**] И. Г. Фосс (1751–1826) — поэт, переводчик, классический филолог. Масон. С 1805 г. профессор Гёттингенского университета. Его переводы «Одиссеи» (1781) и «Илиады» (1793) отличаются научной компетентностью и хорошим немецким языком.

[***] Тогда пригород Людвигсбурга, сейчас его район.

= = = = = = =

Вскоре последовали собственные переложения и эпические опыты гекзаметром.

Известный как поэт Филипп Конц[*] был тогда диаконом в Людвигсбурге. Он стал духовником моей матери и принимал большое участие в моём обучении не только мёртвым, но и живым языкам (а именно, итальянскому). Он был сама доброта и наивность.

= = = = = = =

[*] К. Ф. Конц (1762–1827) — поэт, писатель, учёный, в 1804–1827 — зав. кафедрой классической филологии в Тюбингенском университете. Друг Шиллера.

= = = = = = =

Всё, что я сочинял стихотворного, я приносил ему; но его поэтическая культура была очень классической, и мои неклассические опыты не давали ему повода поощрять меня к сочинительству, поэтому я позже, особенно, когда народная немецкая поэзия стала привлекать меня сильнее всякой классики, предпочитал скрывать от него все свои стихи.

Мой брат Карл старался обучить меня математике; но ему не удалось довести меня в этой области дальше, чем до так называемого ослиного мостика — теоремы Пифагора.

Он часто говорил мне: самого глупого из моих артиллеристов я могу продвинуть в этой науке дальше, чем тебя. Пришлось прекратить занятия, потому что я оставался совершенно невосприимчив к математике.

В тогдашнюю не беллетристическую литературу я вникал при помощи библиотеки для чтения г-на антиквара Наста, богатой сочинениями Крамера, Шписа, Лафонтена и прочих, причём часто он сам направлял мой выбор, чтобы в молодую кровь не проникло ничто разлагающее; но чем страннее были названия и содержание этих книг, тем настойчивей я требовал, чтобы он мне их выдал.

Наоборот, Конц снабжал меня новейшими трагедиями Шиллера, стихами Клопштока, Хёльти[*], Маттисона, Салиса[**]; с произведениями Гёте я познакомился несколько позже.

= = = = = = =

[*] Л. К. Г. Хёльти (1748–1776) — народный поэт. Член гёттингенского Союза рощи — литературного объединения, близкого к движению «Бури и натиска». Союз почитал Клопштока и ненавидел Виланда.

[**] Вероятно, швейцарский поэт Йоханн Гауденц барон фон Салис-Зеевис (1762–1834), сторонник Французской революции.

= = = = = = =

Мой брат Карл был большим почитателем Зойме[*], стихотворение которого к Мюнххаузену

«Друг, если ты однажды будешь пить
    Возле прекрасного немецкого Рейна» и т. д.[**]

— не сходило с его уст; естественно, я тоже с любовью читал стихотворения Зойме и пробовал им подражать.

= = = = = = =

[*] Готфрид Зойме (1763–1810) — писатель и поэт, известен в основном «Прогулкой в Сиракузы в 1802 г.» — описанием своего пешего путешествия через всю Европу в эпоху наполеоновских войн. Потребность ходить пешком была у него необыкновенно развита: «В езде проявляется бессилие, в ходьбе — сила» («Моё лето»). Во время обучения в Лейпцигском университете Зойме отправился в Париж и по дороге был схвачен вербовщиками. Ландграф Гессен-Кассельский продал его англичанам для подавления восстания в американских колониях. В Канаде Зойме подружился с гессенским офицером Карлом фон Мюнххаузен. По возвращении из-за моря Зойме бежал, но был схвачен вербовщиками прусского короля и служил у него мушкетёром до 1787 г. За две попытки бегства был приговорён к шпицрутенам, но полковник Рене де л'Ом де Курбьер выговорил для него замену этого смертельного наказания тюремным заключением. Зойме внёс залог и смог доучиться в Лейпциге (изучал юриспруденцию, философию, филологию, историю); подрабатывал домашним учителем. Защитив диссертацию, устроился секретарём к русскому генералу Игельштрёму. Стал свидетелем подавления восстания в Польше, в 1796 г. уволился. Затем работал корректором у друга-издателя и в 1797 г. выпустил сочинение «О жизни и характере русской императрицы Екатерины II», а вместе с бароном Мюнххаузеном — сборник стихов «Воспоминания о прошлом». В 1801 г. Зойме совершил два путешествия — в Сиракузы и на Север (в Россию, Финляндию и Швецию).

[**] Кернер цитирует «Прощание с Мюнххаузеном» неточно. В оригинале нечто похожее есть в первой и последней строфах: «Прими мой поцелуй на берегу твоего Рейна / И за бокалом немецкого вина / Вспомни о добром немце, / Который некогда полюбил твою душу / На западном побережье Новой Шотландии, / В лабиринте безлюдных троп.»

= = = = = = =

В эстетических делах я в ранней юности слишком часто следовал чужому суждению и мнению. И я слишком охотно уступал каждому, причём всегда перевешивало чувство, что я могу обидеть другого, а обижать я никого никогда не хотел. Поэтому тогда я охотно уступал в эстетических суждениях моему брату Карлу, хотя поэзия была его слабой стороной, как математика — моей.

Я обнаружил, что люди зачастую превозносили как раз поэта, который мне не был симпатичен, и это часто заставляло меня сомневаться в себе.

Присутствие в Людвигсбурге французов и моего брата Георга

Большое развлечение теперь доставляло, особенно молодёжи, прибытие и расквартировка многочисленных французских войск. Весной 1801 г. Моро[*] провёл на поле рядом с Салоном и аллеями Солитюда смотр 46-ой и 57-й полубригадам, которые были там размещены под командованием генерала Гранжана. Первую из них в армии называли храброй (la brave), вторую — грозной (la terrible).

= = = = = = =

[*] Ж. В. Моро (1763–1813) — французский генерал, в 1796 г. возглавил Рейнско-Мозельскую армию, действующую против австрийцев. Сорокадневное отступление Моро через Шварцвальд к Рейну считается шедевром стратегии. В 1799 г. Моро принял командование французской армией в Северной Италии, был разбит Суворовым на р. Адда и отступил к Генуэзской Ривьере. В 1800 г. Наполеон назначил Моро главнокомандующим Рейнской армией, и тот одержал ряд побед, позволивших заключить Люневильский мир. В 1804 г. был выслан из Франции, поскольку Наполеон видел в нём соперника, в 1813 г. по приглашению Александра I возглавил армию союзников и пал в сражении с французами под Дрезденом. Похоронен в Петербурге.

= = = = = = =

46-я, один из красивейших корпусов тогдашней французской армии, носила с собой в золотой капсуле, обёрнутой чёрным флёром и прикреплённой к штандарту первого батальона, сердце первого гренадера Латур д'Овернь[*], павшего при Нойбурге-на-Дунае от пики какого-то австрийского улана, чтобы вернуть его во Францию, где оно должно было храниться в Пантеоне. На флёре золотом было вышито сердце, через которое проходит пика. При каждой перекличке гренадеров батальона старший сержант сперва выкликал имя Латура, причём первый в шеренге гренадер отвечал: «Il est mort au champ d'honneur»[**]. Этот возглас я тогда порой слышал на рыночной площади Людвигсбурга, где тогда располагалась их рота.

= = = = = = =

[*] Т. Мало Корре де ла Тур д'Овернь (1743–1843) — французский офицер, в армии с 23 лет, сражался в основном в Испании. Сторонник американской и французской революций. Опубликовал книги по бретонским языку и культуре и по истории кельтов во Франции. Погиб в бою под Оберхаузеном во время атаки австрийской кавалерии. Ещё при жизни получил от Наполеона звание «первого гренадера Республики». Его имя значится на Триумфальной арке в Париже.

[**] Пал на поле чести (фр.).

= = = = = = =

На смотре в Людвигсбурге Моро сопровождали супруга и большая свита. После смотра они гуляли по дворцу, садам и Favorite, где генерал, шутя, пытался обрызгать жену водой из фонтана, а она ускользала лёгкими прыжками. Это была симпатичная, приветливая, скорее низкорослая, чем высокая женщина в простом белом платье. Когда они отправились с парада обратно во дворец, они не стали подниматься по лестницам, а взобрались вверх по террасе, прямёхонько в сторону старого дворца. Сначала Моро опережал жену на несколько шагов, но на середине подъёма она потеряла силы и решимость и не смогла идти дальше. Тогда большой неуклюжий парень с красной головой и глазами навыкате — привратник сада М. — торопливыми шагами спустился по террасе к изящной даме и попробовал схватить её за руку, чтобы подтянуть вверх, а когда она отняла у него руку, он даже собирался взять её в охапку и очень смешно при этом жестикулировал, пока Моро не заметил затруднения своей жены и сам не протянул ей руку.

Как в Маульбронне — французского стрелка, так теперь я скоро выбрал в друзья французского гренадера, к которому скоро сильно привязался и которого повсюду навещал.

Однажды он исчез на два дня, и я напрасно расспрашивал и искал, пока, наконец, не нашёл его в стельку пьяным в одном из пивных садиков; тут этот сын свободы вдруг стал мне мерзок, я от него отвернулся и больше его не видал.

Мой брат Георг в 1800–1801 гг. в качестве секретаря французского посольства сопровождал посланника Райнхарда в Швейцарию, откуда его опять стали часто посылать с дипломатическими поручениями в Италию. Во время краткой командировки в Милан случай пожелал, чтобы он перешёл перевал Сен-Бернар одновременно с французской армией. Он без устали говорил о великолепии этого похода, когда сорок тысяч человек шагали через вершины и пропасти, про их тяготы, связанные с перевозкой орудий. Однако ещё сильней его захватила, говорил он, глубокая пустынность этой местности через восемь дней, когда он ехал по ней обратно.

В моём воспитании брат Георг участвовал даже на расстоянии, всё время в письмах требуя от матери дать мне образование, подобающее свободному ремесленнику, а не учёному или чиновнику.

Он считал, что, даже если я выберу потом одно из двух последних занятий, это мне пригодится, потому что в моём распоряжении будет одним умением больше.

К нашей великой радости он в 1801 г. сам приехал из Швейцарии в Людвигсбург, и это был последний раз, когда он видел родных (исключая меня). Уже в первый день по приезде он определил меня к столяру, который должен был обучать меня своему делу ежедневно по два часа; при этом он внёс плату за много месяцев вперёд. Это доставило мне только развлечение и радость; я скоро научился хорошо строгать и пилить, несмотря на первоначальные трудности и сильно пораненные руки, и мой учитель Бикельманн (так звали столяра) скоро позволил мне самостоятельно изготавливать простейшую мебель, то есть гробы, которых я наделал очень много. В позднейшее время они часто вспоминались мне, когда я в своей врачебной практике видел трупы.

Моему отечески заботливому учителю Концу я скоро смог сделать одолжение при помощи моего искусства; его живой, милый сын Эдуард, о котором пойдёт речь ниже, тот, кто не должен был ничего узнать о дьяволе[сноска Кернера], умер, и я сделал ему гроб. Стол, на котором я и сейчас ем, я тоже изготовил в то время. Брат Георг обратил моё внимание и на другое искусство — игру на варгане. Это было его любимым развлечением, и он оставил мне некоторые из своих маленьких инструментов. С тех пор я упражняюсь на варгане и так овладел этим инструментом, что изобрёл на нём своеобразные звуки и мелодии, которыми на протяжении всей последующей жизни радовал сотни людей и больше всех — самого себя. Я так преуспел, что могу вложить в звуки этого инструмента и выразить ими самую глубокую свою суть, всю свою душу, своё горе, каждый безмолвный, удержанный вздох. У меня варган звучал не как напевы тирольцев, не наподобие цитры, а, скорее, как звуки эоловой арфы, выражающие прежде всего глубокое страдание, заключённое в природе. Так что я смог вложить в язычок этого инструмента, как природа в струны эоловой арфы, всю печаль моего сердца.

= = = = = = =

[сноска Кернера] Это будет рассказано позже.

= = = = = = =

Я заметил, что звуки эоловой арфы перед дождём и во время него особенно хватают за душу, звучат горестней всего; так было и со звуками моего варгана в часы слёз, в тишине ночи, наедине с собой.

Как сильно я должен благодарить за это моего брата Георга, также выражавшего на этом инструменте свою душу, хотя и другими мелодиями — военными маршами и песнями свободы, звуками цитры на вольных тирольских вершинах.

Брат Георг позаботился и о художнике, который должен был обучить живописи мою сестру Вильгельмину. Его звали Гофман, это был бедняга, занимавшийся больше малярным делом, чем живописью. Он был мал ростом, сух, а шевелюра у него стояла дыбом, как волоски у кисточки, и была раскрашена во множество цветов, потому что за работой он в спешке вытирал об неё пальцы и кисти. Поскольку покраска была его самой сильной стороной, он скоро заставил нас писать маслом и выбирал для этого в качестве образцов маленькие копии Харпера и т. п., которые я потом должен был воспроизводить в чудовищном увеличении. Две такие крупные безумные картины, которые я тогда написал маслом, — ландшафты, — знаменательным образом попали в сумасшедший дом в Виннентале, где находятся поныне.

Для этих картин, которых было написано множество и которые мы, как правило, сразу дарили друзьям и родне, я делал рамы в мастерской столяра Бикельмана, порой даже украшая их по тогдашней моде латунными прутками. Мои столярные изделия тоже скоро становились подарками; ведь меня радовало только то, что я мог дать другим, и поскольку моя мать чувствовала точно так же, она этому никогда не противилась.

Своё умение живописца я часто использовал и для того, чтобы несколько смягчить моего строгого профессора Брайтшвердта в момент, когда он дочитывал плохо выполненные мною домашние задания. С этой целью в конце их я изображал ландшафтик, крепость, лунный пейзаж, стараясь всё-таки предъявить ему что-то, что я умею делать. Ведь в этом отношении он был справедлив, что проявилось по другому поводу. Ему прислали на пансион и в обучение молодого человека по фамилии Лиомин, который был старше нас всех, но сильно отставал от нас в отношении мёртвых языков. Зато он уже отлично играл на фортепьяно. Учитель поставил его перед нами и сказал: «Вы не смеете презирать его за то, что он пока сильно уступает вам во владении языками; знайте: он уже хорошо играет на фортепьяно, не то что вы!»