1.
«Скоро уже, наверно, год, как однажды вечером ко мне в мастерскую явился опустившийся человек, хилый, болезненного вида — тощий, как портняжка. Он представился прилежным художником-любителем. Но несолидное поведение, спутанность речей о художественных предметах были в нём столь же подозрительны, сколь неприятно и загадочно было для меня его появление. Он показался мне в лучшем случае навязчивым болтуном, а то и мошенником из тех, что проникают в чужие дома, чтобы обкрадывать и обманывать людей. Между тем, каково было моё замешательство, когда он вынул несколько листов, чтобы предъявить мне как скромные образцы своей работы. Это были аккуратные эскизы карандашом и мелом, исполненные мысли и жизни, хотя сразу бросались в глаза некоторые недостатки рисунка. Я намеренно скрыл своё одобрение, чтобы сперва проверить гостя — убедиться, не чужая ли это работа. Кажется, он заметил моё недоверие и с обиженной улыбкой свернул свои листы. Между тем его взгляд упал на одно из начатых мною полотен, прислоненное к стене, и если только что его суждения звучали донельзя безвкусно и смехотворно, теперь меня изумили несколько полных значения слов из его уст, которые я никогда не забуду, потому что они самым точным образом ухватили мою специфическую манеру и раскрыли тайну одной ошибки, которую я до тех пор лишь смутно предчувствовал. Чудак не пожелал заметить моё удивление и уже взял было шляпу, когда я с сильным душевным движением усадил его подле себя на стул и потребовал дальнейших разъяснений. Но невозможно описать, какую странную смесь пустейшей и бессмысленнейшей галиматьи с отдельными крайне интригующими вспышками проницательности выдал мне этот человек, слащаво пришепётывая. Всё это и неуместное хихиканье, которым он, казалось, разом издевался над собой и надо мной, не оставляли сомнений, что я имею дело с редчайшим образчиком безумия, какой мне когда-либо встречался. Я оборвал беседу, перешёл на повседневные темы, а он, казалось, находил только всё больше удовольствия в своём снобистски аффектированном поведении. Это элегантное важничанье составляло в высшей степени комический, отталкивающий контраст с его убогой наружностью, изношенным светло-зелёным фраком и скверными нанковыми панталонами. Он то пощипывал изящным пальчиком явно нестиранный манжет сорочки, то поигрывал бамбуковой тростью, заложенной за узкую спину, одновременно стараясь втянуть руки так, чтобы скрыть от меня постыдную куцесть своего зелёного фрачка. Всем этим он возбудил во мне искреннее участие. Невольно представился мне человек, который, при исключительном таланте, будь то из-за оскорблённого тщеславия, будь то из-за невоздержности, до такой степени опустился, что от него, наконец, осталась лишь эта жалкая тень. Да и те рисунки, как он сам признался, были сделаны в давно минувшую, лучшую пору его жизни. На вопрос, чем он занят сейчас, он ответил быстро и кратко: «я на вольных хлебах»; и когда я осторожно намекнул на своё намерение приобрести у него те листы, он обнаружил, несмотря на свою деланную улыбку, заметное облегчение и довольство. Я предложил ему три дуката, которые он принял с обещанием вскоре заглянуть ко мне снова. Через четыре недели он явился опять, на этот раз значительно лучше одетым. Он принёс много эскизов, которые были, если только это возможно, ещё интереснее, ещё богаче идеями. Между тем, я решил ничего больше у него не брать, пока до конца не выясню законность такого приобретения, например, вынудив его практически у меня на глазах выполнить задание, которое дам ему под благовидным предлогом. Мои мысли на этот счёт я выразил письменно, а также заявил ему об этом устно, и он тут же поспешил откланяться в надежде через пару дней показать мне свои опыты. Но кто опишет мою радость, когда уже вечером следующего дня передо мной лежали благороднейшие очертания заданной группы из Стация, во всех отношениях гораздо более смелые и содержательные, чем всё, на что мне когда-либо хватало воображения. Кроме того, многие замечания, сделанные чудаком вскользь, неопровержимо доказывали, что он душой и телом участвовал в создании рисунка. Этот эскиз, а потом и несколько других, также перешёл в мою собственность; но внезапно незнакомец пропал, своенравно не оставив мне ни имени, ни какого-нибудь адреса. Постепенно мной овладело непреоборимое желание воспроизвести акварелью, увеличив, три или четыре из имевшихся у меня листов и сразу написать их маслом, причём я манера слилась с манерой неизвестного гения самым органичным образом, так что нелегко было бы оценить, сравнивая, вклад каждого из нас в полностью выписанные картины. Другу и шурину я вполне могу сделать такое самодовольное признание, и, может быть, публика будет ко мне не менее справедлива, когда я в скором времени покажу эти картины на публичной выставке, ничуть не отрицая двойственность их происхождения; потому что я давно твёрдо так решил.»
[...] «Конечно! Слушайте! Когда я вернулся из Италии, больше года назад, я по пути сюда, где ни с кем не знаком, встретил одного чудака — брадобрея по профессии, назвавшегося Виспелем, — который предложил стать моим слугой, и я тем охотнее согласился, из юмористического интереса к его странностям, что он вместе с, так сказать, универсально-энтузиастическим заскоком и чисто баденским высокомерием постоянно выказывал определённое добродушие, которое впоследствии удалось вытеснить лишь самому ограниченному тщеславию; потому что готов поклясться, что изначально, украв эскизы, он ничего не имел в мыслях, как только покрасоваться перед вами.»
— Но ведь он взял за них деньги?
— Ну и что ж; на эту спекуляцию его наверняка соблазнило ваше предложение.
— Но он вёл себя как совершенный безумец!
— Сильно сомневаюсь, что это входило в его намерения, или, если так, то намерение у него возникло исключительно после того, как он заметил в вас это интересное подозрение. Кстати, его хитрость почти равнялась его глупости; например, под надуманным предлогом он сумел заставить меня набросать эскиз, также, без сомнения, предназначавшийся вам, к чему я сам ощутил влечение благодаря привлекательному описанию предмета. А если он ввёл вас в заблуждение признаками образованности, так тем понятнее мне, почему он каждый раз находил себе занятие в комнате, когда я порой беседовал там с одним другом. Потом он, верно, подбросил вам множество плохо переваренных обрывков.
— Ах, — сказал Тильзен, несколько совестясь, — конечно, подобные высказывания каждый раз вызывали у меня сильное подозрение, как иероглифы на рыночном фонтане, я не знал, откуда они взялись. Однако что за продувная бестия! И где теперь этот негодник?
— Бог знает. Полгода назад он покинул меня, не попрощавшись; через пару недель я обнаружил большую дыру в своих финансах.
2.
По прибытии в замок он обнаружил итальянца — живого мужчину средних лет, отдававшего комично страстные распоряжения людям, которые должны были установить мраморные произведения искусства в главном зале. То гневаясь, то шутя, этот живчик кричал и дико хохотал, иногда употребляя палку для объяснений с тем или иным из рабочих, из которых ни один не понимал его языка. Теобальд, тщательно осмотрев единственные в своём роде скульптуры, обратился к чужеземцу по-итальянски и получил бы от беседы с ним достаточно удовольствия, если бы стремление чужеземца говорить исключительно парадоксами и обращать серьёзное в смех не задело его слишком неприятно. И даже, наконец, когда зашла речь о занятиях Теобальда искусством, этот человек не смог отказаться от своего рода лукавого поддразнивания. Почти обиженный и недовольный, наш друг ретировался, чтобы в ожидании графа заказать на ферме солидный обед. Праздный, он затем осмотрел окрестности и внутреннюю обстановку резиденции государя. Многие комнаты изысканными произведениями живописи предоставляли богатый и поучительный материал для наблюдений; было легко забыться на некоторое время в этих со вкусом оформленных помещениях, и он как раз стоял, одинокий, погружённый в созерцание, когда отдалённое зеркало третьей от него комнаты показало ему двух приближавшихся с противоположной стороны людей, в которых он, всмотревшись, узнал, наконец, графа и, против всякого ожидания, Констанцию собственной персоной.
[...]
Прошло немного времени, и объявили, что обед подан, причём граф не колеблясь пригласил и итальянца, к немалой досаде Нольтена, которому пришлось смириться с тем, что итальянец выпросил себе разрешение предложить eccelentissima г-же графине руку, чтобы проводить её на ферму.
[...]
Иностранный скульптор снова и снова находил поводы поупражнять свою весёлость на человеке, которого ни в каком отношении не мог считать соперником. Сперва это было лёгкое подтрунивание, потом крайне неделикатные вопросы, на которые Нольтен отвечал поначалу добродушными шутками, а под конец несколько резко, хотя не желал довести противника до той степени ярости, которая скоро проявилась очень невоспитанным образом, так что Нольтен быстро встал и предложил крикуну разрешить с ним спор за пределами комнаты, чтобы, по крайней мере, не оскорблять ушей присутствующих. Констанция к этому времени уже ушла из-за стола.
— Вы свидетель! — крикнул запальчивый человек графу, — вы скажете, что синьор намеренно понял мою шутку в дурном смысле, чтобы иметь возможность меня оскорбить! Но это ему не должно сойти с рук, клянусь жизнью, синьор даст мне удовлетворение!
— Очень охотно! — откликнулся Теобальд, — но думаю, что первым требовать удовлетворения должен бы я; между тем, я-то обошёлся бы без этого, потому что своими речами вы не смогли уязвить мою честь ни в моих глазах, ни в глазах присутствующих. Если бы вы пожелали каким-то образом спасти вашу, я сделаю всё, чтобы этому способствовать, хотя при этом почти кажусь себе смешным.
— Смешным, синьор? — с торжеством воскликнул итальянец, неверно истолковав слово, и дико расхохотался, — смешным? Да, да, ну да, в этом вы правы! Я могу быть почти доволен этим признанием, хи-хи-хи!
Нольтен хотел было разъяснить бессовестному горькую правду, но граф знаком попросил его о сдержанности, на что Нольтен пошёл тем охотней, что подумал о Констанции, о её решительном неприятии подобных споров чести. Однако итальянец хотел и дальше наслаждаться победой; он повернулся к оппоненту со словами: «Поздравьте себя, что дело ограничилось этим, мой господин живописец! Посоветовал бы вам на будущее побольше скромности! Иначе вам придётся померяться шпагами — немецкая против итальянской, или, чтоб выразиться точнее, я с удовольствием развлёкся бы, подняв свой scarpello против немецкого — кисть, вы поняли?»
— Разумеется, сударь, — ответил Нольтен спокойно, — и думаю, чем раньше мы приступим, тем лучше; по этому вопросу я ещё сегодня в наилучшей форме дам вам о себе знать. Что же касается немецкой кисти, вы, конечно, можете презирать во мне художника, причём до того, как его узнать, но я отдаю должное скульптору, произведения которого недавно видел; они превосходны, и до такой степени, что когда вы, сударь, называете себя их создателем, это похоже на самую наглую ложь.
Этот последний выпад явно привёл иностранца в некоторое замешательство, хотя он сделал вид, будто ничего не слышал; но ещё больше смущения он выказал, когда Нольтен затем внимательней вгляделся в его лицо, покачал головою и с улыбкой сомнения кивнул графу; — ещё один пристальный взгляд в странную физиономию итальянца, ещё и ещё один, и — «Потише, друг мой! — воскликнул Теобальд, схватив молодчика за усы, когда тот было собрался выскользнуть в дверь, — думаю, мы знакомы!» — Удивительно! Наклеенные усы остались в пальцах у Нольтена, и бедняк сам упал, дрожа, на колени, это был не кто иной, как — цирюльник Виспель, беглый слуга Нольтена.
Граф, глядя на эту сцену, не верил своим глазам, а наш друг, не зная, смеяться или сердиться, воскликнул: «Ты осмеливаешься, несчастный, уже раз подло обокрав меня, снова донимать меня новым обманом, новым шутовством в краях, где тебя ждёт тюрьма? Откуда только у тебя эта одежда, как ты вообще додумался сыграть эту апокрифическую роль?»
И правда, Нольтен, несмотря на всё показное и подлинное возмущение, едва удерживался от весёлого смеха. Его теперь совсем не удивляло, что некоторое время он на самом деле обманывался относительно личности этого человека; потому что это больше не был тощий, как спичка, Виспель — похоже, в его новых путешествиях ему жилось особенно вольготно, да и многие из его прежних манер стёрлись, или, может быть, он на несколько часов отказался от них, а потом, окрашенная в коричневатый цвет кожа, изменённый голос, подделанная причёска, усы и прочая маскировка — всё способствовало этому шутовскому quiproquo. Из его признаний постепенно выяснилось, что он поступил на службу к иностранному художнику примерно тем же образом, как однажды — на службу к Теобальду; это далось ему тем легче, что от прежнего бродяжничества у него сохранилось некоторое знание языка его господина, и он часто был полезен ему как переводчик во время путешествия по Германии, на границе которой они познакомились. Надетое на нём хорошее платье было частью подарено ему хозяином, частью украдкой взято из его гардероба для исполнения нынешнего шедеврика. Итальянец, прибывший только позавчера, находился в городе и должен был приехать для расстановки скульптур не раньше этого вечера, но поскольку по недоразумению подсобные рабочие уже утром напрасно примчались сюда, Виспель ощутил непреодолимую потребность сыграть перед этими людьми и посторонними, которые могли приехать, знаменитого человека, чьему экстравагантному поведению он подражал хоть и преувеличивая, но не то, чтоб неудачно. Ему и самому, признался он теперь, было очень неприятно, когда Нольтен, его прежний господин, так неожиданно встал у него на пути, и он до сих пор не понимает, что подбило его сразу выбрать по отношению к нему наступательную тактику.
«Но, дружище, не понимаю, как ты мог вести себя со мной так грубо, так нагло? Ты знаешь, что тебе ещё от меня причитается?»
«Ах, мой шармантнейший, мой божественный хозяин, как же мне не знать? Но ведь деньги в хороших руках — наверное, полкаролина или около того, что вы мне ещё не выплатили из жалованья — пустяк — если случайно, но только, разумеется, по чистой случайности, это местечко —»
Тут Виспель нежданно получил от Теобальда такую оплеуху, что у него кожа загорелась. «Бесстыдник! Направление в дурдом тебе от меня причитается! Отвечай, однако, о чём я тебя спросил: как ты мог так забыться перед твоим прежним благодетелем?»
— Ах, — ответил он, снова со всей своей обычной аффектацией, покашливая и подмигивая, — небу известно, как это вышло: я хотел при помощи такого поведения сделаться неузнаваемым, защититься от собственных растроганных чувств, отсюда моя ярость, моя malice, и я также не отрицаю, что тут, возможно, был — был — такой зуд повосхищаться горячей южной кровью в себе самом, и так — и тогда — но, конечно, вы согласитесь, monsieur, что я довольно хорошо овладел высшим тоном подначки и настоящим благородным тактом, необходимым для point d'honneur. Правда? Прошу вас, скажите, как вы считаете?
Это последнее дополнение он в своём тщеславии произнёс настолько серьёзно, так напряжённо ждал от Нольтена лестного отзыва, что тот и граф могли только удивляться бессмысленному честолюбию, которым этот субъект был наказан, как болезнью.
