Сцена седьмая
Комната трактира в городе Орплиде. Кольмер из Эльне и несколько местных сидят кругом за столами, пьют и беседуют.
Ткач: Послушайте, Кольмер! Вы тут недавно опять спрашивали о двух оборванцах, о которых я вам говорил, что они охотно сбыли бы вам старую хронику, которую никто не может прочитать. Если у вас не прошла охота, подсуетитесь, а то они хотят отнести её в замок учёному господину, этому Гарри; он помешан на таких диковинах.
Кольмер: Будьте покойны, сокровище уже моё, мы уже ударили по рукам. Сегодня вечером дело решится окончательно.
Стеклодув: Позвольте дать вам совет: не связывайтесь слишком с этими милыми ребятами; а то они с вас не слезут.
Мельник: Что-то не припомню, чтобы я видал их хоть раз.
Ткач: Да они целыми днями валяются на рынке под тёплым солнышком, считают ворон, бьют мух и слепней и выдумывают всякие уловки, как воровством да обманом раздобыть хлеб насущный. Они – единственные бездельники нашего острова; уже позор, что мы их терпим. Если б не казалось, что сами боги – шутки ради и при помощи самого настоящего чуда – выбросили их на наш берег, их бы давно следовало утопить. Вот смотрите: наша колония здесь уже шестьдесят лет, и ни разу не занесло к нам через море из другой части света ни единое живое существо, не считая аистов и перепелов. Всё остальное человечество для нашего брата вроде сказки; если б мы не узнали этого от наших отцов, не поверили бы, что существуют другие создания, подобные нам. Тут сбесившемуся северному ветру вдруг заблагорассудилось занести к нам на берег этих двух недоумков, отбросы чужих народов. Разве не чудо?
Кузнец: Конечно, конечно! Помню как вчера: однажды утром народ побежал по улицам, крича, что явились земляки из Германии. Спрашивали, дивились не меньше, чем если бы кто-то сей момент свалился с луны. Бедняги стояли перед глазеющей толпой, пыхтя и потея: они приняли нас за людоедов, случайно понимающих по-немецки. Насилу от них добились, что они на какой-то посудине плыли из этой, как её – большая такая страна? а, из Америки, – и чуть не потонули, что их лодку гнало всё дальше и дальше, и они, наконец, потеряли других из виду, а под конец на паре досок их принесло сюда.
Стеклодув: Лучше б их кит сожрал! Один всё равно вылитая селёдка, лядащий жердяй, выдаёт себя за бывшего информатора или, как он выражается, профессора. – Чёрт разберёт иностранные слова, завезённые этими парнями. Он, наверно, был брадобреем: лицо, как кусок мыла, и всё щурит слезящиеся глазки.
Кузнец: Да, и годами носит коротенький нанковый фрак, как он его называет, и ядовито-зелёные брюки, не доходящие ему даже до лодыжек, а при этом жеманится и выделывается, словно он сахарный, и сдувает с рукава каждую пылинку.
Ткач: Сколько раз его видел, он всегда строил боязливые, сладенькие мины, словно при каждом вдохе опасался, как бы его друг печатник не дал ему в ухо. При мне тот выбил ему трубку сзади об голову, со всем содержимым, чтоб навязаться на ссору.
Стеклодув: Точно: этот с красной раздутой рожей, знаю его; подобного пьяницы в жизни не встречал. Мозги у него совсем проспиртовались: говорит медленно, несвязно, и от него за десять шагов шибает водкой.
Ткач: Ну так зажмите нос, потому что в дверях показались оба благородных господина.
Кольмер: Они, верно, ищут меня насчёт покупки. До свидания, господа! Уходит.
Кузнец: Что Кольмер собирается делать с этим бесполезным хламом – с книгой или что там у них такое?
Ткач: Он говорит, что, может быть, устроит коллекцию древних рукописей.
Кузнец: Чудак он. И ведь говорят, он водится с привидениями.
Ткач: Не стоит судачить об этом. Мне-то какое дело!
Сцена восьмая
Плохонькая комнатка.
Печатник один; стоит, прислонясь к стене, с закрытыми глазами: Книгу нашёл я, а не ты! Такое дело. Ты вообще не при делах, несчастная тварь! Диковинку обнаружил я, это я в старом погребе замка, я тот железный сундук — ептить! Разве не я его взломал? Захотел схлопотать от меня ломом по башке, глист хренов? Открывает глаза и приходит в себя. Опять заснул. А! — Мосьё Кольмер скоро будет здесь. Вот надо чёрту принести его аккурат, когда я нажрался, а? Возьми себя в руки, печатник, держи глаза открытыми, друг любезный. — А доходягу Виспеля надо сбагрить, когда придёт мой гость, чтоб не мешался; а то этот недоделок станет вести себя, словно и прибыль, и честь причитаются ему.
Виспель быстро входит. С большой аффектацией: Братец, живее! Надо прибраться, надо нарядиться. Вот-вот прибудет господин, ровно в тринадцать часов. Сейчас у нас ровно двенадцать.
Печатник: Да, надо немножко навести марафет. Давай-ка я слегка почищусь. Если сегодня я умоюсь тёплой водой, он будет доволен; он это оценит.
Виспель снуёт деловито туда-сюда: Мне следует незамедлительно ранжировать или амбелировать мой туалет.
Печатник: А куда ты пойдёшь, пока гость будет со мной говорить?
Виспель быстро: Я остаюсь, любезнейший, я остаюсь. Где же зубная щётка, зуб — — то есть, я хотел сказать, щётка для обуви. — Хотя зубы у меня тоже скверные и частично выпали. — Ах, ну и что? Это придаёт моему выговору большую мягкость, прононс, который должен сильно располагать ко мне, особенно дам, потому что, понимаешь ли, букву «р» со всей её грубостью никак нельзя выговорить без зубов, так что я имею право утверждать о моих выпавших зубах, что это сплошь элидированные «р». А благодаря подобным элизиям выговор бесконечно выигрывает, приобретая нежный итальянский оттенок. Но, Бог мой, эта рубашка слишком грязна — ну-ка!
Печатник подходит к нему вплотную: Так куда ты отправишься, пока господин со мной рассчитается, выдаст мне вознаграждение?
Виспель: — и мои гамаши тоже несколько износились. Что? Я остаюсь, я остаюсь, милейший.
Печатник: Может, тебе стоит прогуляться вокруг города, братец? Давай, выметайся!
Виспель: Конечно, нам следовало бы принять его на нейтральной территории, ты прав. В нашей комнатке, в нашем маленьком аппартаментике уж слишком грязно. Нечистая мансарда производит неблагоприятное впечатление — malpropre.
Печатник в сторону: Его надо убрать отсюда, убрать. Как он прихорашивается! Да я рядом с ним буду свинья свиньёй; а из-за его бойкого языка буду выглядеть, как тёмная деревенщина. Нет уж, не надо мне, чтобы он смотрел, как я заберу свои денежки, а то сразу наложит на них свою костлявую лапу, как Бог свят, с него станется — и начнёт во всяких выражениях благодарить за плату. Громко: Что это у тебя там в большом горшке?
Виспель: Это просто горшочек с салом, братец. Я по дороге, э... ммм... позаимствовал горшочек, чтобы немного смазать волосы, потому что у нас нет помады для наших обоюдных шевелюр. Это просто — э... ну, чтобы не предстать перед гостем совсем безо всякой элегантности; Бог мой!
Печатник: Ну, энто уж подлинно свинство!
Виспель: Видишь ли — э... нет, такое дело —
Печатник в сторону: А ведь так этим себя разукрасит, что рядом со мной покажется принцем. Господи Боже! Как эта язва натирается! Как тут причёсывается это невзрачное белое порося!
Теперь печатник тоже погружает руку в горшок и намазывается. Оба стоят у стола, горшок между ними.
Виспель: Послушай-ка, братец, это, должно быть, в высшей степени любопытный субъект, клянусь честью; исключительно необычайный, обожающий экстравагантные, странные, тёмные обороты речи и идеи. Я собираюсь вплотную им заняться, вступить с ним в настоящую консервацию. Я очень рад, правда.
Печатник: Нет, нет, нет! Я тебя умоляю! Как раз наоборот! Чем меньше говоришь, чем ты молчаливей и упрямей, тем больше уважения заслужишь у этого своеобразного, хотя, конечно, редкостного человека.
Виспель: Слава Богу, что мой блаженной памяти батюшка позаботился о моём воспитании. Например, я побеседую с ним о подлинной глубокой сущности подземных источников или фонтанов, о кристаллах.
Печатник про себя: Истинная правда, у него на фраке, действительно, пуговицы, как кристаллы. И я тоже расскажу ему всякую всячину про кораллы и камни.
Виспель одеваясь: Я после моего знаменитого морского путешествия, разумеется, могу по праву претендовать на почётное положение; я предложу прочесть практический курс судовождения и высшей школы плавания; вообще, я поставлю милого Кольмера в известность о разного рода фантомах. А что касается редкой книги, предоставь действовать мне. Следует обратиться к нему примерно так: Сударь! Этот том, лежащий сейчас перед нами, говоря без преувеличений, в самом деле имеет антикварный интерес, антикварный вид. Если к уже установленной цене покупки, а именно, трём кадкам муки, бочонку мёда и золотой цепочке, вы добавили бы — э — ещё какую-нибудь мелочь, скажем, жабо, булавку для галстука и тому подобное, мы не стали бы возражать. Тут он либо забастует, либо нет; но в любом случае я проявлю достаточно деликатности, чтобы сразу остановиться; было бы вульгарно, скажу я, торговаться из-за совершенно тривиальных вещей; трансцендируемся в другую материю. У меня часто возникают своеобычные мысли и идеи, сударь, и мне известно, что вы не меньший любитель подобного. Например, мне как раз пришло в голову, что было бы необычайно, если бы — э — погоди, сейчас соберусь с мыслями — Ага, вот оно, вспомнил: — то есть, что в природе, расстилающейся перед нами, всё, решительно всё представляется мне одушевлённым, хотя дремлющим в мнимом покое и видящим сны; что, par exemple, если бы вдруг камни мостовой сговорились поднять восстание против гордых строений, сплотились бы и разрушили дома, чтобы самим образовать новые? Что? Разве это не гениальная фантазия? Comment?
Печатник: Осёл! Что, если пальцы моей руки тоже совоплотятся и, образовав кулак, разобьют надвое твою баранью башку? Comment?
Виспель улыбаясь: Э-хе-хе-хе! Ну, это значило бы чересчур далеко зайти в развитии моей идеи, дражайший. — Но что ты делаешь —? Ciel! У тебя волосы стали твёрдые, как канат! Твоя голова выглядит, как крышка от кастрюли! Да ты вычерпал половину горшка!
Печатник: Вброд коня купать! Ты почему сразу не сказал?! Жлоб грёбаный! Бьёт его.
Виспель: О небо! Как бы я мог сообщить это раньше, если обнаружил только сию минуту? Жизнью клянусь, братец — о небо! Ты совсем замарал мой фрак — бей по щеке, лучше по щеке! Во имя нашей дружбы —
Печатник: Чтоб тебя черти взяли! Жабья икра! Вонючка! Чума! Эта дрянь течёт мне за шиворот! Гребень! Гребень дай!
Виспель вытирает его полотенцем: Так. Так. Всё опять хорошо и красиво — никогда не видел тебя столь блистательным, клянусь честью. Так. Ну вот, теперь мы готовы. Подходит к маленькому зеркальцу и радостно подпрыгивает. Ах, тысяча ангелов! Я выгляжу, как картинка. Поёт:
Приветствуя невесту молодую,
К её прекрасным ножкам припаду я!
Посмотри, тебе тоже следовало бы вообще-то закрутить такие маленькие локоны — видишь — у меня на лбу их несколько дюжин; однако и ты, как сказано, выглядишь недурно, совсем недурно — погоди! Никак, стучат?
Печатник: Пусть себе стучат!
Виспель: Хорошо сказано! Очень напоминает «Дон Жуана», когда является Командор — превосходная опера.
Печатник даёт ему пощёчину: Вот те Дон Жиган, вот те ёппера! А теперь проваливай, потому что ко мне пришли, потому что я собираюсь получить свои три луидора — вали гулять!
Раздаётся стук.
Виспель: Он явился! — Братец — что мне пришло в голову — мы ещё не позаботились о наших подбородках!
Печатник: Пусть палач тебя намылит, чучмек!
Виспель: Может, мне шепнуть в щёлку, чтобы он зашёл через полчасика; сказать, что мы хотя и побрились уже, но нам ещё надо — э — написать письмо?
Печатник: Баран тупой! — Войдите!
Служанка хозяина входит: Внизу слуга из Эльне принёс кое-какие вещи с приветом от господина Кольмера.
Виспель: Ах ты! Разве господин не придёт сам?
Служанка: Непохоже.
Виспель: Я погиб! Так препарироваться впустую, совершенно впустую — два часа — о, это вопиет! Только подумай, милое дитя, я намеревался сообщить ему важнейшие вещи!
Служанка: Мой отец, хозяин, велел просить господ при этой оказии подумать и о счёте за полгода.
Виспель: Да, девочка, я даже собирался поделиться с господином Кольмером планом основания научного общества. Чего-то в духе Académie française.
Служанка: Отец велел спросить, не лучше ли будет ему сразу взыскать ваш долг из оставленных у нас вещей, которые привёз слуга.
Виспель: Я надеялся ввести на нашем бедном острове столько изобретений образованной Европы! Например, искусство книгопечатания, что за роскошное поле деятельности для тебя, брат мой! — а потом изготовление пороха — чеканку монет — национальный театр — hôtel d'amour — я собирался стать создателем нового Парижа.
Служанка: Так какой ответ мне передать отцу?
Виспель: А этот мосьё Кольмер явно единственный, с кем я мог бы ассоциироваться.
Служанка: Прощайте, господа!
Печатник: Останься с нами ненадолго, милочка. Развлеки нас немножко!
Виспель: Да, позвольте нам воздать некоторую дань нежности!
Служанка быстро ретируется.
Печатник после некоторого молчания: Теперь необходима совершенно особая мера, так что будь добр, покорись.
Виспель: К чему эта верёвка, братец?
Печатник: Клянусь своей грешной душой, не видать мне спасения: я сверну тебе шею, если ты не дашь — молча — сделать с тобой всё, для чего мне нужна эта верёвка.
Виспель: Grand Dieu! О небо! Пощади только мою малость жизни, только не устраивай мне асфиксию! подумай, что значит братоубийство!
Печатник: Молчи, говорю! Привязывает его лодыжки к палке и крепко закручивает её. Так. Мне ни к чему, чтобы при распаковке моей добычи ты всюду совал свой нос, шельма! Чао, до скорого.
Уходит. Виспель скулит и вздыхает, потом от скуки начинает пускать из слюны пузыри наподобие мыльных. Печатник некоторое время наблюдает за ним через замочную скважину. Наконец, Виспель засыпает.
Комментариев нет:
Отправить комментарий