Мёрике. Сказка о Надёжном Человеке

Раз вы желаете сказку о человеке надёжном,
Слушайте! Каменной жабой рождён он, есть мненье такое.
Это имя могучей скалы на вершинах Шварцвальда,
Плоской, широкой, пупырчатой, как безобразная жаба.
В ней он лежал и спал, пока не прошли дни потопа.
Был отец его лесовик жестокий, коварный,
Всем богам отвращенье, всем нимфам ужас внушал он.
Не таков его сын, а всё ж страшилище с виду:
Ростом он великан, обширен спиной и плечами.
Древле почти нагим ходил он, но власяницу
И сапожища уже носил в эпоху людскую.
Жуткой щетиной покрыты его борода и макушка.
(Ходит слух, что цирюльник из Игельслоха* в пещере
Тайно его посещает и служит ему, как садовник,
Что подстригает прилежно кусты инструментом гигантским.)
Занят он всё пустяками да озорством неразумным:
С гор спустившись досуг ночной скоротать, рассуждая
Сам с собой, он ломает во гневе столбы верстовые
И указатели все на дороге, на них наступая
(До смерти их ненавидит, и в этом неправ он, конечно);
А зимой он в снегу на равнине валяется часто,
И встаёт, и глядит на оттиск свой, забавляясь,
И от довольного смеха его сотрясаются горы.
Как-то он в полдень лежал в жилище своём и любимый
Корм переваривал — сочную свёклу с салом копчёным,
Этим снабжали его по уговору крестьяне;
Вдруг благодатным сияньем пещера его озарилась,
Юный предстал ему Лолегрин, небожителям данный,
Чтобы их на пирах смешить (хоть прежде видали
Только в Орплиде его, других же стран избегал он),
Вайлы проказливый сын с шутовским венком на макушке
Из голубых колокольчиков и лугового прострела.
Он к тому, кто отдых вкушал, обратился серьёзно:
«Свинощёткин, привет тебе, человек наш надёжный!
Внемли посланье богов, с которым к тебе я отправлен. —
Все они уважают и нрав твой добрый, и разум,
Также и происхожденье: отец твой был полубогом,
Каковым и тебя они почитают; одно лишь
Им неугодно в тебе; а что, сейчас ты узнаешь.
Нет, дорогой, ты лежи — я скромно с краю присяду
На почтенный каблук твоего сапога, что вознёсся
Здесь, как скала, и его обременю я не слишком.
Серахадан тебя прижил с богатырскою жабой,
В теле её замкнул свою бессмертную силу,
Сразу после зачатья в скалу она превратилась,
А отец твой дух испустил. Девять месяцев с лишком
В чреве матери спал ты, когда же месяц десятый
Наступил, вся земля водой покрылась безбрежной;
Сорок дней и ночей грешный мир дождём заливало,
Звери и люди тонули тогда, в единое море
Превратилась страна, и в нём исчезли долины,
Даже вершины гор, где облака ночевали.
Ты же лежал, довольный, укрыт своею скалою,
Как меж запертых створок устрица спит безмятежно
Или жемчужина моря, его бесценное диво.
Благословили твой сон виденьями высшими боги,
Тайну творенья тебе показали — как всё здесь возникло:
Как, созидания силой чреватый, с планетами вместе,
Выплыл из чёрного небытия шар земной; как покрылась
Почва вначале травой и кустами, и образы плоти
Из молока земли, что хранит она в сердце глубоко,
Созданы были, вместилища хрупкие духа, чтоб жили
Звери и люди, ведь тех и других земля породила.
Видел ты, что в отдалённом грядущем с народами станет,
Непостоянное счастье престолов, деянья монархов,
Видел ты даже вечных богов на их тайном совете.
Эта их милость была для того, чтоб, великий учитель
Или провидец, истину эту другим возвестил ты;
И не людям, ещё по земле ходящим, живущим —
Им-то немного пользы от знаний, — а духам их предков
В царстве теней — мудрецам и героям, что грустно сидят там
И размышляют о предначертанье великом безмолвно,
Вечно лишённые речи, что их могла бы ободрить.
И напрасно тебя они ждут, ведь совсем позабыл ты
Долг свой высокий. Позволь мне, старик, сказать тебе прямо:
Если судить по прежним твоим делам, ты выходишь
Не полубог и провидец, а просто шкура свиная.
Помысел твой направлен на жрачку и пакости только;
Ты, в сапогах по колено, ночами в реку влезаешь,
Разбираешь плоты и бросаешь подальше на берег
Брёвна, и сплавщикам честным ты тем наносишь обиду.
Целыми днями в пустынных горах ошиваешься праздно,
Хрюкаешь там, как секач, и самку его подзываешь,
Чуть показалась свинья из кустов, за уши хватаешь,
Щиплешь её, жестокий, радуясь яростным воплям.
Видишь: мы знаем об этом, ведь боги всё замечают.
Не искушай же их дольше! Иначе, смотри, пожалеешь.
Всё же немного смягчи щетину души твоей грубой!
Знанья свои собери и мозга чердак закопчённый
Освети, и припомни как следует то и другое
Из откровенья; потом начертай прилежно, красиво
Грифелем в книге, чтоб это осталось и сохранилось;
И разъясни это мёртвым в подземном мире! Конечно,
Знаешь ты тропы туда и вход, и тебе он не страшен:
Славны твои сапоги, и сам человек ты надёжный.
Что ж, дорогой, теперь я пойду. Ну, чао! До встречи», —
Рёк проказливый бог, старика одного оставляя.
Тот же лишился почти употребленья рассудка,
Поражённый. Под нос он сперва бормотать начинает
И, наконец, безбожно ругаться — словами, которых
Не передать. Но желчное вновь улеглось возмущенье,
Остановился он, смолк; подсказал ему внутренний голос
Не противиться воле богов, раз над всем они властны,
А последовать ей. И мысль его, разгребая
Тысячелетий хлам, назад стремится, где снились
До рожденья ему родовые схватки творенья
(Так сказал ему бог, а боги врать ведь не станут).
Тут, однако, кромешная ночь его охватила;
Не найдёт он в ней ни опоры, ни гвоздика в стенке,
Чтобы подвесить груз удивительных мыслей, что были
Вызваны богом сейчас в его душе благородной.
Ни к чему не пришёл он, потел, как сдавая экзамен.
Наконец, низошло на него озаренье: сначала
Надо книгу достать, большую, без записей, чтобы
И по лапам была, и содержанья достойна.
Как он это сумел, помоги возвестить мне, о муза!

Солнце давно зашло, и ночь четыре часа уж
Землю объемлет — с одра встаёт человек тут надёжный,
Круглой шляпой главу покрывает, берёт он свой посох
И покидает пещеру. С удобством спускаясь по склону,
Сам с собой говорит и тихо бурчит по привычке.
А между тем луна поднялась над лесом сосновым,
Чистой сияя красой, всю окрестность она озарила
Вместе с холмом Игельслоха, куда Свинощёткин и прибыл.
Только что сторож ночной двенадцать часов объявил здесь,
Всё спокойно в деревне, нигде огня уж не видно,
Ни в светёлке, где вместе прядут вечерами девицы,
Ни в каморке ткача, ни на дворе постоялом —
Весь народ по кроватям от тягот дня отдыхает.
Вот и ближайший амбар; Свинощёткин, приблизясь тихонько,
Взглядом мерит створки ворот, ширину с высотой их,
Явно довольный (они не из маленьких были, но ростом
Превосходил их он сам, поскольку был великаном).
Рассмотрев хорошенько замок и задвижку, срывает
Пальцем скобу, открывает ворота и с петель снимает
Створки легко, и у стенки амбара, сложив, оставляет.
Ищет взглядом соседский сарай и к тому же занятью
Приступает, массивные створки и там похищает,
Прислоняет к стене, к предыдущим добавив, и это
Повторяет, по улочке вверх продвигаясь, и вот уж
Он шестому подряд крестьянину ригу проветрил.
Производит подсчёт: листов этих ровно двенадцать,
Остаётся связать их хорошей верёвкой за петли —
Будет отличная книга, красивая, можно писать в ней;
Это, однако, работа для дома. Итак, фолиант свой
Он подмышку берёт и с ним восвояси шагает.
Вздрогнув, от сна пробудился меж тем один из храпевших
Местных крестьян, услыхав его тяжёлую поступь.
С шумной поспешностью он из перин вылезает, откинув
Ставень в низком окошке, слушает, вдруг замечает
С ужасом в свете луны отверстые пасти амбаров;
Прыгает, страхом объят, в штаны из кожи (штанины
Перепутав, он задом их наперёд надевает),
Бабу свою трясёт с такою взволнованной речью:
«Кэте! Вставай! Человек надёжный — я слышал,
Он по селу прошёлся, как враг, разорил нам амбары!
Дом и хлев стереги! Я к старосте.» — И выбегает.
Всё же глядит во дворе напоследок, цела ли скотина;
Но на месте в хлеву все рога и хвосты, и Пеструшка,
Думая: будут кормить, — его встречает мычаньем;
Он же на улицу мчится, стучит по пути в дверь участка,
Стражу порядка кричит: «Тревога, Михель! Надёжный
Человек на деревню напал, поломал нам амбары,
Похозяйничал здесь!» — Продолжая речи такие,
Дальше бежал он, сперва разбудил он старосту, после
И бургомистра, и прочих своих друзей и знакомых.
Улицы вмиг оживились: дивясь, бранились мужчины,
Причитали женщины хором, и все проверяли,
Что у кого пропало; большого убытка не видя
И немного утешась, на сторожа несправедливо
Всё же набросились те, кто посвирепее, с криком:
«Соня! Негодный болван!» Кулаки мужицкие стиснув,
Вздуть его собрались и насилу одумались люди.
Спать пошли наконец; но староста выставил стражу:
Вдруг придёт ещё раз страшилище. А Свинощёткин
В это время опять в своей водворился пещере,
Зев которой в скале весьма широко открывался.
Благоухая, огромные сосны вход затеняли.
Там положив свой груз, и сам прилёг он на землю —
Сном золотым насладиться. Но чуть сквозь деревья блеснуло
Солнце, как сразу он встал, за работу взялся, скрепляя
Створки ворот. Наготове уже лежали верёвки,
Лучшего качества, хоть и они сворованы были.
С видом серьёзным листы аккуратно друг к другу он ладит,
Те, что красивее всех, для обложки берёт (от амбара
Старосты, красные рейки на них крест-накрест набиты),
И, наконец, внушительный вид изделья в нём будит
Творческий дух — он берёт с земли огромнейший уголь,
Перед открытою книгой ложится и что есть силы
Линии чертит прямые, кривые на странных наречьях,
Пишет, царапает, тихо ворчит — энергично, с довольством.
Полтора суток работает так, едва прерываясь
На перекус, пока не заполнил последней страницы
И не поставил размером с детскую голову точки.
С мощным сопеньем он тут поднимается, книгу захлопнув.
Прежде всего подкрепляет себя обильным обедом,
Дальше шляпу и посох берёт и путь начинает.

По затерянным тропам спешит к полуночи — к царству
Мёртвых — и утром седьмым достигает мрачного входа.
Не успела заря багрянцем небо подёрнуть,
Людям живым говоря о приходе света дневного,
Странник спускался уже бесстрашно в скалистые недра.
Дважды двенадцать часов ему шагать оставалось
По извилинам уха земного (по ним его тайно
Бог Лолегрин провёл), а затем он лёгкие тени
Добрых и злых обитателей сумрачных залов увидел.
Простонародья отбросы скопились у входа: тут были
И старьёвщик, обманом живущий, и сводник, и девка,
И блохастый поэт, и множество прочего сброда.
К болтовне привычны, наклонны к проделкам и торгу,
Зря старались они поднять шелестящий свой голос:
Не дано мертвецам красивого, звучного слова, —
И потому они оживлённые делали знаки,
И толкались, друг друга хватая, как в давке на рынке.
Но достославные духи дальше, за ними виднелись,
Вечным увенчаны лавром — цари, певцы и герои;
Тихо гуляли они, сидели порознь и вместе,
Разделены были скалами группы, холмами, кустами,
Мрачной стеной кипарисов, а пуще — местом просторным.
Чуть человек надёжный явился в воротах, высокий
И прямой, подмышкой держа мироздания книгу,
Как смертельный испуг охватил у входа стоявших.
Словно игравшие дети, чуть крик в деревне раздастся:
«Вол убежал! Вот он!» — рассеялись все, но надёжный
Человек благосклонно кивал им направо, налево,
Так что они подошли поближе и встали, глазея.
Тут Свинощёткин к холму невысокому свой великанский
Манускрипт прислонил, а сам решил разместиться
Против него, на камне замшелом. Сперва он снимает
Шляпу и с посохом вместе кладёт их неспешно в сторонку,
Едкий пот стирает со лба широкой ладонью
И, откашлявшись так, что вызвал громовое эхо,
Он садится и тут же великий доклад начинает:
Как, созидания силой чреватый, с планетами вместе,
Выплыл из чёрного небытия шар земной; как покрылась
Почва вначале травой и кустами, и образы плоти
Из молока земли, что хранит она в сердце глубоко,
Созданы были, вместилища хрупкие духа, чтоб жили
Звери и люди, ведь тех и других земля породила.
По своему разуменью и как внушал ему гений
Это ученье старик излагал, а тени внимали.
Но просочился сюда, любопытный и вредный, без спроса
Чёрт из чужих областей подземного царства — рогатый,
Чёрный уродец: такое бывает, когда клиентуры
И развлечений он ищет порой. И, встав за спиною
У оратора, начал он рожи кроить, издеваясь,
И языком дразниться, и так, и сяк кувыркаться,
Обезьяне подобно, на смех подбивая усопших.
Хоть человек надёжный, конечно, это заметил,
Виду не подал он всё ж, достойные речи продолжив.
Тот же только наглее в глумленье упорствовал, даже
Под конец засунул свой хвост, тяжёлый и длинный,
Словно замёрз, в карман сюртука старику потихоньку;
Тут человек надёжный хвать за карман — и внезапно
Мощной десницею хвост вырывает единым движеньем
С корнем — о, сколь ужасен был треск и вид сколь плачевен!
Враг оглушительно взвыл, прикрывая лапами рану,
Вертится в бешеной боли волчком, и вопит, и скулит он,
Чёрная кровь, как смола, дымясь, сочится из раны;
Наконец, восвояси стрелой улетел он с позором
По коридору из душ, в изумленье его пропустивших.
Ведь потянуло его на родину, в ад; и стенанья
Беглеца вдалеке ещё долго слышали души.
Страхом объяты, стояли их толпы кругом и взирали
На человека надёжного снизу в глубоком почтенье.
Он же увесистый хвост в руках вертел, и от боли
Тот порой содрогался. Тут, над хвостом размышляя,
Он пророчество произнёс: «Сколько раз должен чёрта
Человек надёжный обидеть? Впервые — сегодня,
Это исполнилось, в чём вы сейчас убедились воочью;
Будет и раз второй, а в конце времён будет третий:
Чёрту вырвет хвост человек надёжный три раза.
Будет тот отрастать, конечно, снова, а всё же
Каждый раз короче на треть, пока не завянет.
Сообразно тому пойдут на убыль у чёрта
И отвага, и мощь, он станет старым и нищим,
Презираемым, жалким; и на земле будет праздник,
И у вас; человек же надёжный к богам вознесётся.»
Так он сказал, аккуратно хвостом заложил свою книгу,
Чтобы кисточка сверху, пушась, виднелась немного,
Ведь на сегодня свои поученья он кончил, и — баста!
Оглушающе он фолиант гигантский захлопнул,
Сунул подмышку, взял посох и шляпу, откланялся, вышел.
И до самых ворот провожала достойного гостя
Аплодисментами громкими чернь, и долго шумела
В радостном возбужденье, и разойтись не хотела.
А Лолегрин подсмотрел и подслушал всё представленье,
В виде цикады на длинной ветке вербы качаясь.
Ныне же он покинул это место и живо
Ввысь вознёсся, к богам, чтоб им поведать подробно
О деяниях человека надёжного, ибо
Лучше приправы нет для пиров их, чем смех беззаботный.